в оглавление
«Труды Саратовской ученой архивной комиссии.
Сердобский научный кружок краеведения и уездный музей»

Дневники 1960-е годы

3.9.1965. Умер Михаил Иванович Тюлин. Так мы к нему и не сходили!

Сезанн. Что он дал всем нам? Касание формы. Этот термин у нас во ВХУТЕМАСе говорился просто: «Разберитесь в касаниях».

Модильяни им широко пользуется в портретах. Я тоже. Этого нет в иконе. По-другому сказать — вписывать предмет приемами живописи. Прием графического вписывания — силуэт: икона, миниатюра, роспись.

4.9.1965. Ван Гог этого воздуха не делал. Обходился просто цветным силуэтом. Но очень любил Шагал. Я не могу держать на чистом звоне даже иллюстрацию. Видно, такая планида. Хоть и хотелось бы дальше икон и Ван Гога идти.

Сегодня и вчера дождь. Пишу едоков арбуза, букеты с донцами и двойной портрет из поезда, все двигается медленно. Никак все не сделаешь, что задумано. До сих пор идеально хорошо не написан букет и донца в одном дыхании.

Читаю Лихачева «Культура Руси» — времен Андрея Рублева и Епифания Премудрого. Он очень много знает и пишет хорошо, пишет о том, что раньше не читала. О «плетении словес» в XV веке, но все нанизывает на одну идею, доказать, что на Руси в XV веке было так же, как в Европе и в Византии — предвозрождение. Доказывает он это очень убедительно. Но мне все же милее точка зрения Прохорова («Матерьялы по истории русских одежд», которую я сейчас читаю тоже), который знает много меньше, но очень ценит тератологический стиль в рукописях и считает это время выше и мастеровитей XIV–XV веков, подражавших Византии через Болгарию. Неовизантийское искусство. Я его тоже не очень люблю, и так называемое «возрождение» мне не по нраву, наверно. Но это ведь никому и не расскажешь. Да и кто в этом разбирается. Все любят кругленькое, нежненькое.

27.9.1965. Вечером мы приехали в Москву. На даче на три дня выключили электричество. Вечер тихий. У Н. В. глаза болят.

28.9.1965. Выставка в Музее Маяковского Ларионова и Гончаровой.

Книга отзывов (Конторская книга). Начинается с дифирамба Крученых: «Пришел, узрел, восторг исторг». Что-то в этом роде. Старые работы 8, 9, 10, 11 годы.

Сидоров говорит: «Моя юность. Сколько крику было из-за этого солдата». Солдат серый, в зеленоватой шинели с охрой написанным лицом по первому классу, т. е. превосходно. Земля маджента или капут-мортум, яркая. Забор ярко-серый с надписями. Еще такой же ярко-серый фон у картины «Франт». Улица, забор, лишь стол охряной, а сам франт в черном. На заборе барыня (бюст) на голубом вроде афиши. У солдата цигарка белая, рожа пьяная патетически.

В книге Маяковского, открытой на странице «Ларионов и Гончарова», написано, что парижане недооценили влияние русских художников на их искусство. А оно явно было. Цветистость полотен Ларионова и Гончаровой. «Карусельная красочность». Сам Пикассо не остался без их влияния.

Литографированные автокнижки к стихам Крученых, рис. Гончаровой. Две фигуры в рост подавальщицы в ресторане. Опять серое и черное… Солдаты в казарме. Хорошо решены голубые окна. Длинное масло — большое «Кафе», где земля решена хромом и оранжевым. Фигуры обчерчены мягкой сухой кистью (боннаровской). Цвет на них положен тоже очень мягко. Вдали зеленая вода и темно-голубое небо. Небольшая длинная темпера, наверное, на холсте. «Улица в провинции». Из репродукций выставлено: одна цветная — солдаты на красной земле; солдат без цвета. Рисунки, литографии, иллюстрации, вкусные, короткие.

Гончарова менее одарена в цвете — цветистости больше и грубости. Иногда достигает ковровой красоты (пейзаж с деревьями вроде Сарьяна), иногда впадает в некий мармелад, «лучизм» и прочую патоку. Но выбрать из нее красоты можно много.

Анимаису я на выставке не встретила, погода голубая. Я пленилась Таганским районом и пошла гулять как в старину по переулкам, по лестницам. Попадались церковки еще не виданные и желтые ампиры. На углу Тетеринского переулка ампир, дальше классическая охряная больница со странным названием: имени «Медсантруд». Спустилась закоулками и дворами к Яузе. XVIII века колокольня: белое выделено ярко-зелено-голубым на голубом небе. Сильнее неба. Во дворе еще не закончена реставрация ротонды. Дальше в переулке с Яузского бульвара высокое нарышкинское барокко, белое с кирпично-красным. Но самое интересное, когда стала (уже усталая) подниматься обратно на Таганку по Ватину переулку, это XVI–XVII века две церковки. Одна с колокольней. Лестницы и гульбища (рисуночки в тексте). Там помещается студия «Диафильм». Дальше идет улица Володарского до Таганки, а в переулке очаровательная игрушка XVII века — церковь Успения в Гончарах. Я ее когда-то рисовала. А в глубине переулка — высокая розово-фиолетовая, с клизмами вместо главок, с крестами. На улице Володарского один чудный дом, охряный с чердаками и вышкой (рисуночек). Лучше этой церковки XVII века Успения, пожалуй, не найти.

29.9.1965. Вчера вечером пришла Катерина с Лидой за деньгами. А потом Денисовский, а потом я не смогла заснуть, и сегодня жить тяжело, хоть погода по-прежнему голубая, и ходила в Детгиз, в кассу. И на выставку дипломантов без пальто. Дипломы давали неделю тому назад. Царствовала Анимаиса в белой кофте; рукоплещет длинными ладошками и улыбается самозабвенно. Наверно, ей одной вся эта процедура приятна. А я после бессонной ночи.

Сегодня на выставке суета, еще не готово. Гигантомания графики станковой. Моих картинок не повесили. А мне было именно их-то и интересно посмотреть.

11.10.1965. Первый снег. Утром даже не таял. Метель. Чудо как хорошо было гулять и смотреть на листья деревьев под снегом.

Анимаиса принесла Кафку. Сборник изд. Прогресс.

«Вдобавок я люблю даже не тебя, а мое, через тебя мне подаренное бытие». Письма к Милане. Самый сочный рассказ — «Сельский врач», похоже на Марка Шагала. «Охотник Гракх». Слово «Гракх» по-латыни из тех же букв, что и «Кафка». Такой многозначительный перевертыш.

12.10.1965. Снег лежит и не тает. Поеду-ка я за город. Была. Потом написала букет ромашек на снежных елках из окна дачи.

19.10.1965. Были с Н. В. в Музее имени Пушкина на Лувре. Ничем не восхитилась, не потряслась. Самое интересное был народ. Нафталинные старушки. Я нарисовала из угла.

20.10.1965. Данте я бы могла иллюстрировать. Мне даже нравятся его стихи. Я кое-что выписала. Ад. Немного смешной. Вот Шекспир мне чужой.

На днях у нас был Костин. Рассказывал о посещении измайловских художников Генрихом Бёллем («Глазами клоуна»). Но ему же понравился Поляков — спекулятивный очень умелый художник. И крест с революцией, реминисценции. Капнул и что-то понял — казалось, когда читал. Ничего не понял — подумалось мне, когда слушала этот рассказ Костина. Спекуляция на старомодном образе эпохи Блока. Да и идейка-то дешевенькая. Хорошо, наверное, когда писатель интересуется пластикой, но не встречала понимания. Гаршин, Золя, Бальзак… Тля! Еще вызывает недоумение и любовь Дороша к Фаворскому в одном букете с иконой. Вечером у нас были художница-собирательница керамики И. Ал. и музейный собиратель в Каракалпакии, и Дорош. Я эту идейку сказала. Со стороны Дороша — парадокс, со стороны Н. В. — издевательство. Гости умные, молчали; может, мне сочувствовали.

24.10.65. Пошли в гости к Костиным. Подморозило. По черному небу белые ватные бегущие облака. Звезды в провалах где-то очень уже далеко. Сухенькие, маленькие. У меня грипп.

29.10.65. Сегодня грипп вроде бы меня оставил. Долечиваюсь аспирином с горячим грогом на ночь. Днем алоэ в нос и в рот. Приходила вчера Ан., были и Дороши.

Читала статью его в «Юности», 10, о древностях. «Древнее и великое искусство» — так называется. 4 цветных иконы во всю страницу. Статья очень теплая и доступная. Хороши цитаты из Алпатова про победоносца.

На щите у Георгия солнце с ликом — может, это во лбу солнце, по словам Алпатова. Эта догадка очень интересная. Конечно, не обязательно солнце во лбу, может быть и где-нибудь около.

31.10.65. Грипп переломился. Но опять перестала спать.

2.11.65. Выборы в Москве.

3.11.65. Ходила на выставку детской книги — Кузнецкий мост, 11. Насладилась коллегами всякими. Подробно на каталоге. Испакостила [впечатление] выставка напротив. Живопись!!! Давно не видала. Стало скучно и неуютно жить. Стряхнула бы с себя все и начать как прежде маслом. Истошни Сковороду с его афоризмами и молчи.

5.11.65. Обалделая. Не знаю, что и делать. Сочувствия нет и ждать неоткуда. Н. В. сам болен. Только не поймешь чем. Писала поздравления, обдумываю подарки. Торгуют барахлом, а всем интересно заграничное.

6.11.65. Образ не реальный (абстрактный) — реальные подробности для иллюстрации, пожалуй. Хорошо, а может, и не очень. Надо обдумать. А вот реальный образ, или, вернее, конкретный, виденный, с подробностью формулы — это лучше.

На улице попался пьяный столяр-богатырь Анатолий Ильич, тащил другого пьяницу — «А сестра его залилась в Тимирязевском пруду; а сам каждый день пьян». «Девки-зажигалки, девки-шилохвостки». Если изложить складно, то получится: столяр Анатолий Ильич тащил пьяного товарища. «Единственный сын у матери, пьет каждый день, рядом с нами живут. А сестра его залилась в Тимирязевском пруду. Вот 6 недель недавно справили. Припадки у нее. По-русски, порченая. Как увидит воду…» Залилась. Из просто точно записанного разговора можно делать очерки-зарисовки. Тоже может быть увлекательным занятием, если делать нечего. Ради одного слова «залилась». Почему-то простая баба всегда наговорит интересно. Или это такой уж вкус сейчас?

7.11.65. Рыбка спряталась под лед. Бойся садизма и не ищи справедливости.

1966 год

1.1.1966. 1-го декабря сломала правую руку совсем по-глупому11.

И гололеда настоящего не было. Около дома, по диагонали. Для сокращения пути. 8-го Елена Владимировна Бонч-Бруевич переделала гипс на круговой, и начались мои мучения, скорая помощь, масло, вода, ложки, дырки-пролежни. Не знаю, как прожила месяц. Ежедневно купаюсь в ванне, одеваюсь-причесываюсь с помощью Анимаисы и Н. В. И гуляю каждый день. Читаю массу книг и срисовываю нужную старину. 18-го декабря прошел юбилей Н. В. Мимо. Все это время появлялась Лариса Морозова. Сегодня написала белые цикламены, что подарила Тамара Вебер на юбилей, но не вышло. В левой руке таланту мало.

Не от одной головы зависит удача, а еще как рука взяла.

Как еще протерплю месяц — не знаю. Живу в аду и мучаюсь. Жестокая христианская религия со своими вечными адскими муками и вообще со своей вечностью. Мои сравнительно небольшие муки — но если они вечны?

Катерина отошла далеко, но она есть и плачет.

2.1.66.

[11]
В тюрьме моя рука,
И я сама в тюрьме.
Считаю дни, пока
Не снимут гипса мне.

8.1.66. Вчера было Рождество. Случайно — гости. Дорош, Овсянников и Шура. Будто все нереально, во сне что-ли, или из рассказа. Пять дней и пять ночей Катерина плачет.

10.1.66. Звонила Надя Комарова из Детгиза:

— С какого года Вы в МОСХе?

— С 1938-го.

— Ваша общественная работа?

— Участвую в организации выставок для пропаганды народного искусства.

— Для пропаганды! А от кого же Вы действуете?

— От МОСХа.

Коричневая лошадь гуляла по территории пруда, не выходя за снежную черту. Я тоже так гуляю.

13.1.66. Счастливое число 13. Мне заменили страшный гипс на легкий, и я могу писать правой рукой. Особенно приятно круглить и делать росчерки. Этого левая рука делать не может. Вот счастье!

17.1.66. Я читала стихи Ахматовой с текучим абрисом ее же на обложке (Модильяни). Писала стихи она, по-видимому, легко, два раза об этом говорит «без помарок». Счастливая женщина, ароматные у нее стихи.

27.1.66. Вроде сняли гипс, но все же должна одевать его на улицу и на ночь. Рука тощая. Были с Анимаисой и Н. В. на выставке Горьковской области. Афиша очень хорошая, и глядеть на нее на улице приятно. Выставка очень маленькая, какая-то провинциальная. Встречали нас как генералов, усадили на такси, надавали афиш. Кое-что срисовала.

30.01.66. Первая картинка сломанной рукой. Пятницкое шоссе. Ездили не очень далеко. Мороз -14. Кое-где снег на деревьях и иней. Снег — вперемежку куски голубого — куски желтого — уже было. Елки: по темному белый узор и по светлому темный рисунок — уже было. Сосны точками по той же системе — уже было. Солнце малиновое в желтом ореоле — было. Обведено, как пуговица, белым — не было. Небо бирюзовое, чтобы ушло дальше леса, прочертила черными колышками — не было. Склероз в глазах. Даль фиолетовая с узором елей в два цвета и кустов в инее светло-коричневым — было, пожалуй. Дорога охра — была. Фигура с ношей — «выхожу один я на дорогу», «неси крест свой». Тема дороги — уже была. Что же нового, кроме неба? Пейзаж, первое тепло от солнца. Зима. Ее можно писать много раз, и даже не столь реально повторяя и разрабатывая найденные формулировки. Хорошо бы еще написать за зиму штук пять.

4.02.66. «Лес, лес, возьми мою плоть!» Та же поездка по Пятницкому шоссе. Седой лес разделан белилами по той же системе ритма. Лыжня в небо, черное — только надпись. Без людей с одной птицей. Белое: белая бумага, гуашь серебристая и титановая темпера. На темных мелких соснах белые кресты. Это надо где-нибудь повторить с большей выразительностью и сделать верхушки, чтобы были юбочки, а на верхних ветках — шарики.

Заговор на больную руку, которая сейчас уже прилично пишет и мажет за эти 5 дней. Наверное, лес помог.

5.3.66. Приехала Лена с новым мужем Юрой, ходили на выставку в Музей Восточной культуры. Индийская и Иранская, довольно жалкие, новых форм не нашла почти совсем. Недавно с Н. В. были на выставке прибалтов в Манеже. Кроме 3-х лубков XVIII века: «Георгий Победоносец» — первый сорт, «Адам и Ева» — не очень хороший, «Сердце Иисуса» еще слабее, потом еще две деревянные скульптуры Георгия Победоносца с драконом в виде собаки — очень хороши, и кое-какая бытовая и религиозная мелочь. Все же остальное современное их искусство не вызвало ни восторга, ни интереса. Но они меня хорошо приняли на книжном жюри. «Звери» — первая премия.

6.3.66. Выставка Тышлера в Музее им. А. С. Пушкина в трех больших залах. Прелестно! Народу интересного было много.

Много таланта. Много времени. Мало мысли, а руки чешутся. Волшебно и хорошо.

4.3.66. Поехали во Псков. Чуть весна, чуть почки, вода и еще кое-где снег. Ездили 5 дней и 5 ночей. Особенно хорош Печерский монастырь. Упадок сил. Потом делала «Царя Салтана». Рука все лучше и лучше. Почти совсем хорошо.

7.5.66. Поехала в Нижний Новгород, 9.05 вернулась в Москву. Очень жарко. Неделю потом не могла отделаться от дурной головы. Потом кое-как выправилась.

Показывала «Царя Салтана» Татьяне Григорьевне. Почему-то восторгов не вызвала, хоть рисунки намного лучше «Мертвой царевны», которой она так восхищалась. Я даже затревожилась и отложила сдачу до осени. Работа еще не кончена.

28.05.66. Абрамцево. Букет белой сирени. Подарила Мар. Евгеньевна. От запаха заболела голова, я ее спрятала в мастерскую. Первый раз ничего не вышло, наляпала туда красок. Второй раз получилось складно. Цветы — крестиками в ритмичной пестроте. Белое на белом. Белый фон справа сделала по черному титановой темперой.

29.05.66. Восхитилась букетом в сумерки в саду, над бочкой с водой, где отражался месяц. Пел соловей. Все сиреневое. Букет в моей руке. Белый цвет получился хорошо, нежно.

30.05.66. Начала писать путешествие во Псков 7–11.04.66. «Продмаг в воде». Река Шоша, грачи, деревья без листьев, большая вода.

За тридевять земель. За тридевять весенних морей.

31.5.66. 24-го переехали на дачу. Так рано — от жары. С неделю и здесь стояла жара, а сейчас несколько дней все дождь и серые дни. Начинаю дела с Госзнаком. Азбуку. На даче написала уже 5 картинок. Вот прорва! Если мне не мешать, так заполоню. От перелома выправилась и физически и душевно. Письмо от Катерины. Опять. Тревожно.

4.6.66. Написала Тверь. Вчера ничего не вышло. Помешал приезд Ал. Мих, и пустые нудные разговоры и неловкость приема гостьи. Веселый город на розовом. Волга только что освободилась ото льда. Народ гуляет. И мы погуляли вдоль воды, но очень мало.

«Тверь богатая, Тверь торговая». Когда-то была столицей Руси. Оба берега низковатые. Где же стоял Кремль? Надо еще раз съездить обстоятельно. В городе же впадает в Волгу Тверца.

«Есть у Моцарта высказывание, которое звучит примерно так: у меня было плохое настроение и потому я писал красиво, прямо и серьезно. Сегодня я в хорошем настроении и пишу беспорядочно, криво и весело». (Из статьи Гиацинтовой по поводу книги А. Таганова о Станиславском, изд. «Детская литература», Новый мир, 1, 1966.)

Захворала. Холодно мне. Простудилась.

10.6.66. А оказалась грудная жаба. Болела, как нарыв, грудная клетка. Пот и легкий озноб. Отважилась, пошла к местной докторше Таисии Ивановне в поселке. Она услушала аритмию сердца.

12.06.66. О Сезанне. Я хворала и лежала, а то бы и внимание не остановилось на неубранной постели Н. В. с сезанновскими складками. Ренато Гуттузо изобразил среди них забинтованную голову рабочего. Эта картина написана сильно, выразительно (потому запоминается), но противно. Художник очень талантлив.

У нас на балконе висит репродукция с сезанновского натюрморта, где эта белая мануфактура в жестких складках так изображена впервые, на ней овощи и яблоки. Основа обеих картин — жесткие складки белой материи, как это ни странно, по отношению к картине Гуттузо. Наверно, немало выразительных голов лежали на простынях в истории живописи, а на таких впервые. Гуттузовская голова лежит на сезанновском натюрморте. И в этом есть какая-то наглость. Поселить смерть в жизнь! Сезанн смеется своими яблоками и любуется принесенной с базара несложной «свежестью», дарами земли. И это его тема. Спокойный конец XIX века. По нему до сих пор скучаешь, хоть я и родилась в новом веке, но вкусы мои очень устарели. Еще во времена ВХУТЕМАСа жили этим наследством, писали натюрморты, модель, пейзажи. А была уже война, революция, немецкий экспрессионизм, кубизм и пр.

XX век, конечно, век графики, и повсеместно. А цвет (это священное знамя ВХУТЕМАСа) на службе или у этой графики, или у натурализма всех родов, от А. Герасимова, Лактионова, до Рокуэлла Кента. Я прочитала терминологию западной современности в чешском журнале «Посткубистическая живопись». Этот термин хорош, можно его употреблять.

21 мая, в воскресенье, я ездила на выставку «9»-ти на Юго-Западе. Их было 7. Я с букетом сирени для Егоршиной. Она одна дама, хоть на этот раз ее вещи не лучшие. Она боннаровское заполнение холста довела до противного минимума, т. е. оставляет белый холст, чуть мажет кое-где и все. И в этом фарс!

Другие напоминают сезаннистов времен ВХУТЕМАСа. 40 лет тому назад. Диву даешься, как они смогли, могут в наше время сохранить то же дыхание. Есть в этом ограниченность воли. Но есть и мужество. У Биргера и Вейсберга нет даже простого движения, молодости, страсти, жизни, игры формы и цвета. Все покоится в «нирване». Созерцательное настроение. А Мися сравнивала их картины с фугой Баха. Цвет и фактура сложные, они — фальковцы. Когда-то это было моей мечтой. А породила эту мечту после Вхутемасовской зарядки Тициановская «Венера перед зеркалом», что жила в Эрмитаже. Женское тело. Тема живописи самая заманчивая.

Все это посткубистическая живопись, конечно, потому что нарушено соотношение формы, цвета и пространства. Почти все измайловцы подражают не французам, а французам в преломлении «Бубнового валета», и даже не «Бубнового валета», а ВХУТЕМАСа. Поговорить на эту тему с Костиным.

Ренато Гуттузо. Забинтованная голова рабочего на сезанновском натюрморте!!! Абсурд. Врубелевские складки простыни в сумасшедшем доме — изломы нервные и тоскливые. Это против Сезанна.

11.6.66. Получили монографию Костина «Петров-Водкин». Привезла Мися. Формат квадратный — никуда не положишь. Супер — лакированный, копия с «Красного коня». Я не люблю П.-Водкина, но все равно за него обижена и за коня особенно. Чуть не та форма, не тот цвет — и получилось мертвое. У него хороши чистые лица женщин. Мальчики на траве — какие-то онанисты, корни — Иванов, пейзаж — Матисс. Нелепость. Он старик смолоду и мертворожденный «умник». Пименов ему подражал в молодости. Н. В. говорит, что и весь ОСТ — тоже, и он прав, породил зализанную технику, но свой мир — есть. Знамя его — красное, голубое и охра. Умом принимаю, а сердцем — нет.

14.6.66. «Царевна Лебедь» Врубеля — таинственная, любимая жена, Блоковская дама, мечта трубадура, хрупкое создание с сумасшедшими глазами, кристалл души. Картина такая щемящая и поэтичная, что стоит всегда в глазах, как Венера Боттичелли, как «Видение» Моро. Прерафаэлиты. Крылья, как белые облака, слоистые на летнем небе. Цвет подводный. Утонченное волшебство. Ничего фольклорного. А лебедь белая из былин — «злая жена» Востока. А царевна-лебедь Пушкина — народный образ, перевертыш, оборотень, как царевна-лягушка (из рукавов кости летят и превращаются в лебедей), как братец Иванушка, белая Утица и пр. мужичьи образы. «Ай да лебедь, дай ей Боже, что и мне веселье то же» — чуть не камаринская. А у Врубеля — тайна, Гоголь, ночь, ангел-хранитель.

У меня нет любимой жены, я сама женщина. Мои любимые царевны живут на пряничных досках, прялках и полотенцах. У них и грусть сказочная не грустная, и облик живой земной, несмотря на удивительную чудовищность подчас.

Я царевну Лебедь сделала в виде птицы с пряничной доски. Полудева, полуптица, крылья немного «крылы твоих молитв» по терминологии Алпатова.

18.6.66. Есть цвет, линия, форма, композиция, «пространство» (это можно выделить отдельно, а можно включить в композицию, все равно). 4–5 компонентов, дай бог и с ними справиться, а еще тема, смысл, выразительность. Вполне достаточно для изоискусства. Можно даже без трех последних требований — все равно заполнишь душу человека и творящего, и глядящего. Писатели, конечно, со мной не согласятся. А зрители не отдают себе отчета как следует, на что они смотрят. Много попугайства, обезьянства и стадности.

Н. В. в саду нарвал воздушный букет с розовым люпином. Стоит между двух сияющих окон, на занавесках — розовые розы и все это на ярко-зеленом цвете. Когда только напишу, не знаю. Лежу с сердцем.

20.6.66. О Ларионове. Приезжала Мися и привезла посмотреть итальянское издание «Русское искусство» Камиллы Грей. Там Ларионов, несколько полотен, «солдаты», одна в цвете. Уж куда как хорош. Полотна Татлина тоже хороши. Гончарова похожа на Малевича, и их жесткость мне не по душе. У Кончаловского и Машкова в ранних вещах есть прелести. Петров-Водкин бездушный сухарь. Зато Кандинский сочный, мягкий. Очень много кубизма, лучизма, и пр. жести. Малевич допер до «квадрата» неспроста, ему не было жаль свои самоварные трубы — людей из самоварных труб.

А Ларионов остался миром не признанный. Почему? Наш единственный «импрессионист», француз по духу живописи и очень русский по темам и восприятию жизни. Ни на кого не похож, а в орбите этих великанов, хоть по годам и позже. Где найти лучше?

Автор начинает с Репина, Сурикова, Левитана, Врубеля — все очень поверхностно и неинтересно. Даже начало русской «левизны» однобоко. Н. В. говорит, что она дает тех художников, о которых за границей мало знают. Я думаю, что если узнают как следует Ларионова, ему сделают пьедестал не меньше, чем, скажем, Эдуарду Мане или Ренуару. У Ренуара сладкопевческие картинки, а у Ларионова можно и матерную ругань встретить. Он левее, мягче, русистее, ближе, современнее. Такое решение «темы» я принимаю. Немножко дурацкое, но всегда красивое. «Зима»! «Солдаты»! «Прогулки»! Натюрморты. Мы знаем ильинские груши на розовом, а тут еще есть рыбы на голубом столе.

21.6.66. Маки и лубочный кот на красном фоне. Форма лубочного кота такого совершенства, что вместит в себя любое цветовое решение и любые комбинации.

Дни голубые, а я лежу.

22.6.66. Солнцестояние. Самый длинный день. Погода все время без дождей, +37,39. Яблоня под окном усыхает. Нет уже сочного силуэта первых дней лежки. Рада, укол. Букет повял. Маки облетели красными парашютами. Пролет балкона бархатно-черный, а цветы бело-розовые, разной формы и фактуры на черном. А в окне чистый яркий ультрамарин. Хорошо бы написать на ультрамариновом фоне белые и розовые силуэты букета. Черный бархатный фон (темпера/фон по бумаге не очень густо французской гуашью). Н. В. задержался на прогулке, и одолели страшные мысли остаться лежать одной в запертом доме. Все-таки я на краю «могилы», и усилия направлены к тому, чтобы в нее не свалиться.

23.6.66. Обмытый голубой день. Н. В. усиленно кормит воробьев.

Наверное, мое сердце устало от непривычной работы левой рукой в течение полугода. Недаром же природа позаботилась, чтобы человек делал больше правой рукой — той, что дальше от сердца. Докторша со мной согласилась.

24.6.66. Вроде лучше. Погода отменная. Катеринины дела просто погибельны. За это время послала письмо Сергею о Катерине ультимативное. Ответа нет.

Послала письма знакомым теткам и Тышлеру такого содержания: «Дорогой Александр Григорьевич, Вы совершенно удивительный художник. И чем старше, тем интереснее. Последние работы как-то соединились с первыми. Прошла целая жизнь. И то, что Вы можете повторять и варьировать, для меня тоже удивительно. И само Ваше существование в Москве тоже чудо. А так как я больше всего на свете люблю чудеса, то естественно, что Вам и адресую свои дифирамбы. Живите еще как можно дольше. Очень интересно, что Вы еще напридумываете. Сердечный привет Флоре Яковлевне. Ваша…»

Роза. Похожа на ренуаровскую госпожу Самари в голубом, только простонародней. Говорит: ло́жить, вызово́в, из Вятки. Приезжала сначала в брюках на велосипеде, сейчас жарко — в сарафане с откровенным вырезом. Она еще говорит «ще́мит».

25.6.66. Лежу 11-й день. В первые дни по разбегу «писала» мысленно и словесно букеты и путешествия. Правда, снотворные действовали, и я была со свежей головой. Сейчас устала лежать, устала любоваться оставшейся мне красотой окна, букета и неба. И прочитанными и продуманными мыслями. Главным образом, наверное, от недосыпа. Еще много можно сделать лежа, подготовить для работы и жизни. Да вот устала.

Результат кардиограммы окончательно не известен, не могу и по самочувствию решить, конец лежанью или нет.

Читаю Сартра «Слова», окончание. И как это ни парадоксально, нахожу черты сходства в вопросе о работе и смерти с моими представлениями. «Это привычка и притом это моя профессия». Я так же говорила Н. В. на рассуждения о бесцельности и ненужности живописи: «Это моя профессия». Не читая Сартра. Чем могу гордиться. Хорошо сформулировала, не будучи ни писателем, ни философом. У нас в саду поют жаворонки и даже вечером.

28.6.66. Получше. Читаю Зониной статью об Экзюпери. Интересно она написала, начиненная мудростью Сартра. Не восторженно. Я читала только «Принца» и осталась совсем холодна. Думаю, что это одной стати с Александром Грином. Те светлые души, от которых делается скучно.

Вспоминала о юности. Старшую хорошенькую сестру Марии Рождественской звали «девочка». Они с длинной подругой Женей приезжали к нам на «Мызу» на дамских велосипедах с шелковыми сетками на колесах; лежали в траве и говорили, что слушают, как растет трава. Чему я удивлялась, хотела, но не могла никак услышать и даже увидеть. Шарфы на завитых щипцами волосах они завязывали щипцами на ушах. Потом она стала зубным врачом и имела свой кабинет. Мы у нее лечили зубы. Наверное, год 1910–1911.

Некрасивая ее сестра, морж в пенсне, играла на музаке, училась у молодого таланта Сидякина. Сидякин был кумир в их доме, но ухаживал за «девочкой». Были сочинены стишки от некрасивой Марии гению Сидякину:

О, Вы гений, Вы зарница,
Мысли все во мне туманны,
Ехать надо за границу
И играть побольше гаммы!

Платье у нее было из несгибающегося шелка в пышные складки.

В мае этого года мы проезжали по Студеной улице мимо их дома с нелепым балкончиком-фонарем. Бывало, к ним часто ходили слушать музыку, у них я брала читать очень тогда любимого Чехова.

Кроме Сидякина Мария была влюблена в бранд-майора Чапина. В него были влюблены и Катерина, и Клавка с училищного двора, а особенно Лиля пухленькая, у которой даже был с ним настоящий роман. Как ведь завидно! И она делилась своими восторгами, как он, т. е. бранд-майор, ее ласкал, но невинности не лишал. Во время войны она честно вышла замуж за кого-то, а мать ездила в опустошенную уже Москву закупать приданое.

Мария любила эротические рассказы об отцах, насилующих своих дочерей, о хозяйках публичных домов, заманивающих гимназисток к себе, очень откровенно рассказывала, как однажды он, т. е. Сидякин… А замуж не вышла.

Самая интересная для них всех, влюбленных в брандмайора и заодно в его любовницу-артистку Калантар, была, конечно, Клавка с училищного двора, вся в веснушках, рыжая богиня с круглой шеей. Клавка была дочкой сторожа городской управы, где служил и Чапин, и могла рассказывать без устали, как «пожарник» живет, обливается каждый день одеколоном, ездит на двуколке, играет на бегах, матерно ругается на пожарах и обожает свою артистку лет пять. Меня в эти разговоры не допускали. Классом ниже, еще мала и «ничего в жизни не понимаю».

Училищный двор и сейчас стоит, и этот домик, где жила Клавка и на чердаке которого повесился несчастный сын Свиридихи — Сократ. Цел и публичный дом напротив, дом в три окошечка, и училище такое же, и наш дом.

28.6.66. Сегодня была докторша, опять кололи камфорой. А сейчас что-то жжет сердце. Вечером пришел Дорош, они с Н. В. пошли прогуляться, а в это время приезжала Мися с запасом бехтеревки и белым хлебом. На калитке аншлаг: «Скоро придем». Она поняла, что я уже на ногах, и в записке поздравила с выздоровлением. 1-я премия в Брно 5000 крон. Монография в плане печати на июль, у Н. В. «Круг» в Туле. Н. В. очень расстроился, ругал себя, что завели порядок меня запирать и уходить. Его волнение, конечно, передалось и мне, и опять плохо. Никуда не гожусь. Совсем какой-то Диккенс.

29.6.66. Ветер, и облака, и дальние грозы. Мне от бехтеревки дремлется. Жду сестру со шприцем. Вятскую розу. Вспоминаю Нижний Новгород. Из письма Милашевского, вчера полученного. Он ездил на пароходе «на встречу со своей молодостью» до Горького. Восхищается реставрацией Кремля. А я была неприятно поражена безвкусицей этой аккуратной реставрации. Может, со временем она запатинируется. На памятнике Минину он углядел — наверное, больше было времени, чем у нас: «Минину, гражданину г. Горького». О названии Н. Новгород никто и не вспомнил, забыли и название Похвалинский съезд, даже никто не знал. Студеная улица осталась. Прошел дождь. 2 часа. Свежие запахи.

30.6.66. Сеянец. Темновато. Лежу и вспоминаю дачу на Мызе. Оранская Божья Матерь. В жару приходила пешком (7 верст) из Нижнего бабушка с узелком. Пока икона стояла на горе и служили молебен, она пила чай на кухонном столике вместе с дальними родственниками отца масляными полумонахами. Нам надевали белые пикейные платья с кружевными юбками и с пышными розовыми поясами ниже талии, Сергею синюю матроску с якорями на воротнике. За ручку бабушка вела нас посмотреть «до моста». На мосту давка, туда нельзя детям. Все ниточки-тропиночки полны народа. Бабы в башмаках с ушками, цветные кофты навыпуск. Кружевные шарфы белые и черные — это, наверное, уж городские. Узелки в руках. Конец этого праздника всегда плохой. Не успели вернуться домой, как запираются на засов калитки, ворота, двери, ставни на окнах. Сидим и ждем на своей «верхушке». Приходят громилы, кидают камни, лезут наверх. Мы дрожим с матерью, пока с «нижней» дачи (там конюшня и свой выезд) не придет дворник с оглоблей и их не изгонит. Посылая проклятья, они уходят в гору по глинистой дороге. Наша дача на полгоре, дорога между двумя зелеными буграми. На одном бугре дача Протопопова, на другом — Глазуновского, у которого две некрасивых рыжих девчонки Левка большая и Левка маленькая, погодки. Когда старшая Левка умирала от скарлатины, родилась младшая. Ее тоже назвали Алевтиной. Старшая не умерла, остались две Левки. Они к нам приходили играть. Но это дома богатые, переговаривались через дорогу с верхних балконов в трубу: «С добрым утром!», в праздник пускали фейерверки.

Троица. Семик. Приходили из Александровки девки с березкой. Носили ягоды в лукошках на коромыслах.

2.7.66. Приехала Мися с коробом новостей. В «Книжном обозрении» № 9 пропечатано, что мне за «Зверей» в Брно дали премию. Она сказала, что когда вышла книга, в книготорге ее не брали — «страшные звери». Потом — первая премия на «лучших книгах», а я ждала по морде. Говорят, что через недельку встану.

4.7.66. Так-си-бе.

5.7.66. Читаешь, читаешь, а это занятие против живописи ничего не стоит. В этой жизни, на этой земле лучше всего глядеть. Н. В. ввергает меня в трепет и страх. Два больных в доме и никого!

7.7.66. Читаю Шкловского о Маяковском. Врет про Ферапонтов монастырь, приписывая туда фрески, расчищенные Фартусовым. От них пошел Филонов. Очень может быть, они загадочные, только место им не в Ферапонтовом монастыре. Эпоха с 1910-х годов и дальше, интересная, но, наверное, много врет.

13.7.66. «Что-то погода не хороша, не приедут к нам Дороша» — сочинил Н. В.

Думала о смертях. Первая — это нижегородская квартира. Пока там были вещи, сданные на «хранение» жителям, которыми уплотнили нашу квартиру, она была жива. Из Москвы я одна, ретивая, поехала их перевозить. Помогал Иван Михайлович, фотограф. Ему я за это отдала самовары. Запаковали ящики, книги, диапозитивы. Папки с вырезками из «Нивы» я оставила. Кое-что М. И. продал. У меня были деньги и мы с Ольгой Лебедевой ходили на бега в Конавино. Видали и бранд-майора. Он все такой же, несмотря на Советскую власть. Жила у Ольги. Она уходила к любовнику Натану, надевала чистое полотняное белье. Я спала одна. Подарила ей все венские стулья. Была она толстая, очень белая, вся в веснушках, причесывалась гладко, закладывая косички от уха до уха. Сволочное тело. Потом кто-то рассказывал, наверное, злобовидная М. Преображенская, что у Натана был чуть ли не сифилис. А что дальше, не знаю. Жил в Нижнем еще и Васька Абрамов и Брыка, который больше всего любил Маяковского. Я у них бывала. Ваське отдала пианино на сохранение. С этими мальчишками я ходила по Нижнему, разговоры о «миноносце с миноносочкой». Прощалась не заходя и не разговаривая. Подошла к окну и накидала им в комнату кучу яблок и ушла быстро. Ехала на поезде с поклажей. В Отводново, т. е. на станции Чирково, поезд стоит одну минуту, но двоюродные сестры Ляля и Маруся Ананьины мне успели передать корзинку с ягодами и грибами. Во Владимире проверка документов. Ссадили со всеми корзинками, повели. Сидим в коридоре, ждем, когда поведут проверять личность. Потихонечку к двери и убежала. Поезд не успел еще отойти. В Москве сошла на Рогожской и пешком шла до дома на Колхозной площади. Жалко было оставлять вещи, я их тащила от тумбочки до тумбочки по частям. Раннее утро. Народу нет. Дошла.

Потом умирали зубы.

Потом квартира на Колхозной, с видом на кирпичный туннель. Окно на Сухаревку еще живет у Катерины. Померла наша широкая кровать. Скоро помрет мастерская.

О людях особо: сначала в 1940 году 29 февраля умер отец от приступа грудной жабы. Я бегала в аптеку за камфорой, пришла, а все было кончено. Я рыдала. Потом ходила в баню, чтобы что-то делать. Похороны были уже легче. Я даже организовала выступления «политкаторжан». У маленького Юрки был коклюш, он заливался у каждого фонаря кашлем. Крематорий, речи. Ненужные никому блины даже. Вроде бы поминки. Но что-то ничего не получилось из этого, никто не знал ритуала. Слушались Наталью.

Потом умерла мама от рака, сгнила на своей постели за шкапом. Год и дату не помню. После войны. Все чувства уже были притуплены, и я не плакала. Рисовала натуралистически лицо и розы. Эти рисунки у меня сохранились, но смотреть на них я не могу. Хоронили в землю на Пятницком кладбище.

Потом умер Даран — 4.6.64. Неожиданно и случайно. Узнали на даче. Хоронить не ездили.

Потом весной 66-го умерла Софронова. Это из «13». Хоронить не ходили.

15.7.66. Из Эренбурга «Люди, годы, жизнь». Слова Матисса: «Щукин начал покупать мои вещи в 1906 году. Тогда во Франции меня мало кто знал. Гертруда Стайн, Самба, кажется, все. Говорят, что есть художники, глаза которых никогда не ошибаются. Вот таким глазом обладал Щукин, хотя он был не художником, а купцом. Всегда он выбирал лучшее. Иногда мне жалко было расставаться с этим холстом, я говорил: „Это у меня не вышло, сейчас я Вам покажу другое“… Он глядел и в конце концов говорил: „Беру тот, что не вышел“. Морозов был куда покладистее — брал все, что художники ему предлагали…»

17.7.66. Вопрос — буду ли я жить? И — добавить надо — глядеть?

Послала в Госзнак письмо с опровержением их тем для азбуки. Очень устала писать. Письмо Осмоловскому насчет продвижения в типографии моей монографии. Все-таки интересно бы ее увидеть напечатанной. Составила макет для «Лукоморья». Это может получиться интересная книжечка. Не забыть про Детгиз и сборник «За тридевять земель».

19.7.66. Анри Фортер — француз, дирижер, в Нижнем 2–3 сезона давал концерты на Покровке рядом с кино. Только не вспомню, что это за зал. Небольшой. Народ ходил «серьезный». Последний класс гимназии и в революцию. На дирижерской палочке бриллиант. Программа классическая.

22.7.66. Как говорил Чайковский про творцов: «Творец должен быть сапожником». А я ведь тоже сапожник.

29.7.66. Похоже, что поправилась. Обед на терраске. Н. В. сразу выздоровел от своего «гриппа». Потом Дороши пили водку, долго говорили. Я очень устала, легла с мертвой головой, да еще с утра Н. В. от «страданий» тиранил.

31.7.66. Сиреневые небеса. Я в красном длинном халате, еще работы Ольги Семеновны, таких сейчас не делают. Я в нем ходила, еще когда жили в Туристе 10 лет тому назад. Вышла на проезд между Костинской дачей и дачей Величек. Был еще жив Валерьян Вадимович. Я рисовала крепкозадого коня Казбека, кажется. Пастушонок его загнал для меня. Какая я тогда была «молодая»! И красовалась в этом красном халате перед Добровым, пришедшим навестить домовницу, благородную даму «пострадавшую».

Получила от Морозовой опять письмо. Несколько интимного содержания. Почему-то у нее все письма такие. За что-то меня любит. И сценарий, довольно вялый, но хорошо составленный. Вечером были Дороши. Жарко. Парит.

Читаю очень интересную книжку П. Губера «Донжуанский список Пушкина». Тетрадь окончена. Надо начинать новую жизнь.

1.8.66. Парный день. Дорош утром занес «Загорск». Я его читаю.

Надо по возможности думать и чувствовать только то, что можно написать или рассказать. Все остальное ненужный груз, годится только в молодости для роста.

2.8.66. Рукопись Дороша такая чистая, аккуратная, чуть ли не на вержированной бумаге напечатана. Боишься испачкать. Прочитала один раз почти все. Осталась в некотором недоумении. Перечитаю второй раз, может, больше пойму что к чему. При повторном чтении мои ослабевшие от болезни мозги собрали все в клубок довольно круглый и разноцветный. Он хорошо распорядился историей. Слил Троицкий монастырь с Саввино-Сторожевским, Кирилло-Белозерским и пр. Их устроители как рыцари короля Артура. Так он их сравнил — довольно пышно. История рассказана по-современному, с живописными фрагментами и автобиографическими вставками. Но все равно написал Дорош хорошо, для меня лестно. Я бы хотела это видеть в альбоме. Подробную рецензию написала отдельно. День легкий. Встала без наркотиков.

4.8.66. Разбирала вчера старые рисунки, оригиналы к книжкам. Н. В. сегодня все лишнее сжег. Оставил только то, что для памяти. Сегодня Н. В. плохо выспался, грустный и тихий. Не знаю всегда, чем ему помогать.

Бальзака читать интересно. Он философический, парадоксальный. Для болезни это неплохое занятие. Вперемешку с романами читаю Губера «Донжуанский список Пушкина». Очень интересное предисловие об эпохе, о Пушкине, интереснее ни у кого не читала, а потом эти «романы» поэта — так скучно. Есть особый шик для образованного человека наших дней — знать всех любовниц Пушкина, как бывало, теперь уже устаревшая Ольга Гильдебрандт хвасталась, что знает всех фавориток Людовика XIV, если не ошибаюсь.

Как хорошо глядеть на зеленый сад. Я ведь лета почти не видела. А там ехать в Москву и терзаться всеми московскими шумами, ходить мимо лифтерши. Гулять по улицам, в качестве героизма — в лесу Тимирязевской академии. Да еще будут ли ноги носить, да еще буду ли я здорова. Не болит, не жарко, небо между деревьями, как перламутровые пуговицы. Дождичек, вечер, тихо. «О, если б навеки так было!»

Вечером — счастье: по радио 2-й концерт для фортепиано с оркестром Прокофьева.

5.8.66. Пришел Дорош один. Литературный разговор. Принес цитату из Л. Успенского, которого обожает. Меня что-то сельское хозяйство мало трогает. Обсуждали выступление Быкова («Мертвым не больно») и статью Корина «Гражданин России» о памятниках. Хороша. Я устала от малого сна, стала уже часто говорить о смерти. Значит, пала духом.

6.8.66. Жжет, болит и вялость. Небольшой дождичек. Грибы около столика выросли большие. Утром рано сороки плясали на железном навесе. Ходила как стеклянная. Грибы большие, умирающие, два подберезовика и две розовые сыроежки. Какие были очаровательные, когда только появились. Не хочется быть старым грибом. Пока еще держусь в молодых габаритах.

Странная жизнь. Все время занята лишь собой и не могу себе позволить ничего сверх этого. Все волнует и ухудшает состояние. Даже заботы о Н. В. Ему они неприятны. Я, чтобы не нарываться на дерзости, не обращаю ни на что внимания. Стараюсь.

Пришел Дорош. Литературные разговоры. Н. В. говорил больше всех. Потом они пошли на станцию встречать Над. Павловну, а я сидела на крылечке и читала, и жила.

7.8.66. Репродукции Нисского в «Огоньке»! Какое скудоумие и сколько претензий! Я с первой его выставки поняла его бесталанную ничтожность. Ц. Покрова на Нерли. О Боже. Не лучше в предыдущем номере изобильная пошлость Пименова. Эти его фифочки и каблучки, и талии!

Польские журналы интересны: Пикассо и чья-то, не помню фамилии, картина «Рабочие с Лениным», типа стандартной фотографии и др. Весь номер надо сохранить.

Бунин мне по душе. После него жизнь можно любить больше и видеть все острее и интереснее, как после импрессионистов и Ван Гога и Матисса — земля преобразилась в глазах людей и стала умопомрачительной! Они показали, как глядеть, и уж что увидишь — твое дело.

От толстовского «психоанализа» на склоне лет, пожалуй, соскучишься. От Достоевского можно и с ума сойти, перечитывать не буду. Надо почитать Пушкина, Лермонтова и Чехова…

Когда-то я очень любила Бальзака, и эта «Шагреневая кожа» меня очень волновала и зачаровывала, и все его рассуждения внимательно читала. То ли перевод Виноградова так нехорош, то ли жизнь стала не в лад Бальзаку — только скучно мне копаться в этих денежных мечтах молодых Растиньяков. Еле дочитала. Иллюстрации Кравченко очень нежные и очень милые, годы их не состарили.

Сожгла оригиналы к первым сказкам и звериные рисунки. Оставила немножко.

12.8.66. Читала о Пикассо. Стоило огород городить, чтобы такое неинтересное сказать о Пикассо с позиций социолога. Пикассо — колдун, шаман и жрец. У него жизненной силы на десятерых.

Для меня импрессионисты и постимпрессионисты в философском смысле, конечно, несравненно больше. Они научили видеть землю, ее красоту. А чему научил Пикассо наше время? Изображать гадин, связывая это с гражданственностью и личным вкусом. Вдохновляется археологией (это хорошо), музеями и другими художниками. Мир вдохновения расширился, но это породило очень много эпигонов, что скучно. Хорош только сам Пикасс — пугало масс. Связывание в узлы всякой чертовщины.

Сен-Жан Перс «Эпоха раздвоенных людей»: «Человек, не верящий в бога, не может искать смысла жизни вне себя самого…» Кафка, Кьеркегор.

25.8.66. Проснулась в 4 часа: валерьянка, аспирин, дионин, ноксирон. Потом догадалась — хлебнула водички — и проспала до 9. Кое-что! Вот так и живу в борьбе за сон. И никаких причин кроме неизвестного нутра. Довольно скучно. Впрочем, днем об этом забываешь, и весело на душе, если не болит сердце. Сегодня кусочками делала супер к «Салтану». Погуляю, поработаю, полежу, почитаю Бунина, опять поработаю. Так что за день кое-что вытворила довольно густо. Вечером ходила на станцию, пила прохладный воздух, как валидол.

28.8.66. Очень холодно. Делаю супер к «Царю Салтану». Титул сделала. Вечером пришли Дороши, но по такому холоду-дождю в Загорск не поехали. Читала Бунина о писателях. Довольно слабо. Тонкости чувств ему лучше удаются, чем портреты современников. И притом он злой. Бродский прислал Дорошу письмо. Вроде не испугался его «Загорска».

29.8.66. Прогулка по холоду в Глебово. Супер готов. Первая страница и пр. Как еще много работы. А я к ней охладела. И супером я не довольна. Мелкие формы и не очень складно. Что-то не очень я люблю рисовать к Пушкину. Куда лучше вольные народные сказки. Но так уж повелось. Люблю его «Лукоморье», а заодно и прочие сказки. Ко всему прочему «Царь Салтан» — это детская мечта. Мы когда-то делали театр у кухарки из рисованных картинок к «Ц. Салтану». Вот с тех пор эта мечта и живет. И никогда не знаешь, как примут нашего родного Пушкина и «защитят» ли меня пушкинисты.

30.8.66. Плохо. Холодно. Топили печку. Болит сердце. Читаю «Деревню» Бунина. С отвращением. Беда сплошная. Может, поэтому мне и плохо. Вернулась от леса. Лучше гулять одной, когда плохо. Не работала.

2.9.66. Работала «Царя Салтана». С удовольствием. Осталось уже немного. Гуляли вчетвером с Дорошами в «Барбизон», вернулись засветло. Деревья еще зеленые, бурого мало… Скоро буду писать пейзажи.

Афанасьевна привезла два журнала «Детская литература», где на обложке мои кони, а внутри статья Пистуновой. Она ее осмыслила и несколько причесала. Соплей поменьше. Картинки сняли неважно. А все же хорошо. Портрет довольно скучный. Я там серьезная тетка. И статья Заворовой «Каким должен быть цвет в детской книжке». Много про меня.

4.9.66. Я закончила рисунки к «Царю Салтану», теперь только подклеивать… Подклеивала. Очень устала, сидела на крылечке, изучала два томика Хлебникова, что дал Дорош. Томная погода. Спала опять наверху. Главное, не открывать глаз и гнать все нижние мысли.

«Я чувствую, что какие-то усадьбы и замки моей души выкорчеваны, сравнены с землею и разрушены» (из письма Хлебникова к доктору Кульбину с военной службы).

5.9.66. Под утро видала чудный яркий музыкальный сон: Арфа — арфистка женщина с черными волосами пажом, некрасивая, тонкая, в черном, с черным шарфом на плечах. Большой узкой рукой ударяет по струнам желтой арфы, ее силуэт прямой и черный переплетается с желтой арфой, и все опутано звуками, если можно так сказать. Вторая фигура, виолончель — рыжая, виолончелист — черный и белый. Эти уже совсем перекрутились в арабеске. Вот как они соединяются, эти обе фигуры, сон не дал. Но музыку в материальных и цветных формах я видела очень ясно, хоть и не музыкальная совсем.

Закончила подклейку «Ц. Салтана». Не успела кончить, приехали вчера обещавшие гости (Кира и Ксения Степановна). Я с ними возилась легко, только один раз скисла, но потом отсиделась. Показывала «Ц. Салтана». Понравилось, комплименты. Новости про Кн. Гвидона, Дехтерева и пр. Советы насчет Брно и «Ц. Салтана». На этот раз гости были кстати — я кончила работу, сердце не болело.

7.9.66. В лесу от ветра сильный листопад. Письмо от Т. Гр. все о «королевиче, мимоходом пленившем грозного царя»… Читаю Хлебникова. Не нравится. Гениальность ему — право на разговор со звездами, но настроения и мечты молодого человека своего времени — скучно. Писала Гороховец. Темно. Дождь. (Отметки по поведению «друзей» во время болезни — Н. В. — 5, Афанасьевна — 5+, Анимаиса — 5, Костин В. И. — 3 и т. д.)

18.9.66. Сегодня воскресенье, дождь. Вчера писала письма журнальным дамам. Надо мне написать Бродскому. Последние дни живу с Блоком. Мне он по душе. Летом: с Буниным. Отчасти — с Цветаевой, Заболоцким, Хлебниковым. Все мне близкие люди. Но они остались в своих стихах. А в чем останусь я? В картинках лишь одна сторона жизни, решенная волей и здоровьем. Все остальное погибнет. Вывод: вовсе не надо этой остальной жизни. Так я держала до сих пор. Но тогда к могиле подходишь уже бедной. Надо подумать как следует. Одни глаза до смерти не послужат, надо еще полюбить «жизнь духа» — так мы в молодости называли жизнь в себе. В Загорск я все-таки поехала, потому что появилась на столике белка, приманила орехами, и ей надо было добыть корму, например, подсолнухов. Голубое и серое, дождь чуть-чуть. Много деревенских тонких ангельских лиц на вокзале. Лавра на белом и голубом, сама в белых и голубых кусках. Красного осталось чуть только на Пятницком монастыре. Все это мне меньше нравится. А что Пятницкая башня не розовая, а белая, для меня это как личная обида, второй год. Вот поди спорь с ними, а с кем?

_______________________________
11   Пишет левой рукой
12  
вернуться

11

Пишет левой рукой.

 


назадътитулъдалѣе