в оглавление
«Труды Саратовской ученой архивной комиссии.
Сердобский научный кружок краеведения и уездный музей»

Дневники 1960-е годы

Так же и Ростов вместо пестрой скатерти-самобранки стал «серебряным царством». Неожиданно купила орехов на базаре. Нести стало тяжело. Полтора кило. Позор, но сердце жгло и ныло. До дому несла на плече, с сильным желанием спрятать в кустах и идти без всего.

Вечером пришли Дороши. Иришке дробью пробили щеку в лесу. Паника, повезли к Склифосовскому. Прочитать в Брокгаузе статью «Каменные бабы».

Я бы всю новую живопись назвала импрессионизмом, потому что разница между современными картинами, даже беспредметными и импрессионистическими, в тесном значении этого слова, гораздо меньше, чем разница между импрессионистами и «старыми мастерами». Вся эта новая живопись, начиная с Эдуарда Мане, тянется до наших дней, принимая, может, и гротескные формы.

Думаю дальше, проверяю свое решение с 44-го года рисовать то, что вижу и что люблю. И это решение остается в силе. Все, что я люблю и рисую, исчезнет, уже исчезает, надо сохранить. Люблю и любуюсь всегда пейзажем со старинной архитектурой или с деревнями. Или просто лесом и полем, но мне это меньше удается. Люблю и любуюсь и хочу сохранить изделия человеческих рук, наверное, так надо объяснить, что, будучи вхутемасовкой, воспитанной на французской школе, которая у меня под кожей, я после войны уже не возвращалась к «чистой живописи», а делала иллюстрации к своим восторгам, применяя все методы импрессионистов. Говорю ли я что-нибудь новое, я не знаю. Меня это даже и не интересует. Надо все виденное сохранить по мере своих сил. Чем больше я всего сделаю, тем лучше.

19.9.66. Рисовала пейзаж и Загорск, вчера зарисованный в маленький альбом.

20.9.66. Лист летает, ветер. Переделывала белку в «Салтане». Белка песенки поет. Наших белок две: серая и рыжая. Вместе не приходят, а то подерутся.

Вечером пришел Дорош. Возмущается разрухой и крокодиловыми слезами «армии спасения старины». Так я их окрестила. А мне это разрешение любить старину облегчает жизнь. Нужно только подальше от них держаться. Написала письма: Пистуновой благодарность за статью обо мне (стыдно ее читать, по правде сказать, а надо благодарить, а то обидится), Бродскому (заявка об альбоме моих бутылок), Шуре, Морозовой. Буду читать Блока и грызть семечки.

«Сладко, когда Галилея и Бруно сжигают на костре, когда Сервантес изранен в боях, когда Данте умирает на паперти» — Дневник Блока, ст. 104.

Как его понять? Ищет жертвенных настроений.

22.9.66. После болезни написано: несколько букетов, зарисованных еще в начале болезни в постели, удачных два — на синем фоне, ночной и на зеленом два мака (20.7; 21.8.66). Пейзажи: «Гороховец с воды» (6.9.) — довольно удачно; «Гороховец с зелеными буграми» — хорошо, хоть и сухощаво (10.9.); «Гороховец с песком» — немножко не мое (13.9.); «Гороховец из окна гостиницы» кашеобразный — не передался звон голубого и розового раннего утра.

Сегодня начала писать Павлова. Как-то заколдовалась память, и я не могла его воскресить. Не знаю, получится ли. Работать стало трудно. Рука слишком быстро устает. Делается или слишком аккуратной или расхлябанной, да и почерк какой-то стал широкий. Сдержанность!

25.9.66. С ночи стало жечь сердце и теснить грудь. Горчишники, валидол, аспирин, валерьянка. Утром еще хуже — тут уж подряд все что есть. Не помогает. Встала, решила — надо срочно уезжать в Москву. Не дай бог свалишься и останешься здесь зимовать. Неуютно и Н. В. меня проклянет и возненавидит совсем. Н. В., по-моему, охотно согласился, хоть и зол был очень. Упаковались. Холод, дождь. Пришли Лев с Женей. Я лежу и приказываю. Трудно, больно, муторно. Все помнить. Забили окна, укатали бочки. Я храбро встала, приложила горчичник, валидол под язык, и с зонтиками мы отправились на поезд… Жене за поведение 5. Трогательно терпела меня — обузу и довела до дому. Потом приехали на машине Лева и Н. В. и с ними мрачная тяжесть.

28.9.66. Вечером получила очень интересное письмо от Морозовой. Она меня любит, «роковая женщина» в беретике. И сказочка ее «Оловянный и деревянный» написана хорошо, хоть и похожа немного на Андерсена.

30.9.66. Лучше не жить.

Вышла в Гослите «Пиковая дама» с деревянными гравюрами Епифанова вроде Рокотова — тайна и нежность, но страсти маловато. Шрифт слишком сочен. Заставки тоже. Денисовский рассказывал, что она делалась чуть ли не 12 лет. Художник сам сидел в типографии. Вытянули репку.

Зато «Прометей», изд. «Молодая гвардия», сборник из жизни великих людей с оформлением леваков — и по верстке, и по рисункам никуда не годится, хочется разорвать на тетрадочки и читать отдельно.

Сидела в кухне, спасалась от звуков пианино с нижнего этажа. Рядом висят — Врубель — блюдо «Садко» и барельефный цветной изразец XVII века с гроздью винограда и птичками, тот, что мы купили в Новгороде. Но он по стилю похож на ярославский. И также на лешего. Так трансформируются растительные формы и превращаются в лицо. Вряд ли автор этого хотел. У Врубеля барельеф со спадами — что дает иллюзорное пространство, на изразце все на плоскости — и это лучше, и глядеть приятнее. И удаляющиеся, еле выделенные, акварельные наяды уводят в картину. Его богатырь что в Кустарном музее и особенно верх с птицами-сиринами много лучше.

Написала второй пейзаж с рекой Тарой. Лесная река с белой и черной водой. Из поездки. Пишу новыми немецкими красками темпера 700. Похоже на гуашь. Хороши тона ультрамарина.

2.10.66. Воскресенье. Лопалась голова, и ничего нельзя делать. Пошла погулять в Тимирязевский лес. Народу много, потому что теперь по воскресеньям магазины закрыты. Тоска. Думаю о завещании и о приготовлении себе места для смерти. Уж больно неуютно мне лежать на моей парадной кровати.

Смотрела свои летние работы. Немного занималась азбукой. Грустный разговор с Н. В. Раздребеженный день у обоих.

17.10.66. Был у нас коллекционер из Ленинграда Лев Борисович К. На другой день я его библейскую сущность изобразила на синей бумаге.

19.10.66. Детские альбомные стихи:

Кто любит более меня,
Тот пишет далее меня.
Ангел летел над покровом.
Таня в то время спала.
Ангел сказал ей три слова:
Таня, голубка моя.
На последнем ли листочке
Я пишу четыре строчки
И в знак памяти святой
Ставлю точку с запятой.
Не шумной беседой друзья познаются.
Они познаются бедой.
Как горе случится и слезы польются,
Тот друг, кто поплачет с тобой.
Котик, милый котик,
Научись плясать.
Надо тебе, котик, кавалером стать.
Поучись немножко
И на бал потом.
Смело топни ножкой,
Шевельни хвостом.

За перегородкой мать на пианино подыгрывает и учит петь девочку. Насильственная жизнь в Краснокаспийске, в плену своей добродетели. Радио на улице. Ходят слушать. В домах еще нет. Сортир в сенях. Общая кровать. Сила мужества и лед. Слезы и домой, домой, во ВХУТЕМАС, писать натюрморт с яблочками. Даже сделали вид, что ничего не было. Да оно и правда ничего не было. Роман без «живописи» — не интересно, да еще где-то… Да вдруг еще дети… Да вдруг в Москву и не вернешься… Нет и нет. Год, наверное, 21–22. А в 1966 году скажу: как хороша и умна была в те годы. Музей западной живописи.

23.10.66. Была на выставке Фалька перед открытием. Развешивали тихо, без суеты. Хотя не все было хорошо. Но Фальк — моя молодость, ВХУТЕМАС. И живопись. Она сохранилась в чистоте до конца жизни. Это французская «живопись». Щукинский музей. Импрессионисты. Пейзаж. Натюрморт, портрет, интерьер. Скажут, нет гражданственности, современности. Но разве изображение «вечных» тем когда-либо ставилось в вину творцам? По-видимому, есть художники «момента», есть художники природы, которая при любом социальном строе будет цвести.

Октябрьские перламутры. Цветы и фрукты. Можно сказать: «Сегодня фальковская погода». Пейзаж фальковский? Можно. Значит, он научил видеть. Значит, он вечен, пока земля стоит на месте и погода воспринимается глазами.

Есть лица с чертами лица, но про цвет ничего не подумаешь. Такие портреты решают светом и тенью или графически, или кубистически. Но есть лица — цвет. Вот такие портреты мне у Фалька понравились.

Фальк — это живопись с большой буквы, как мы понимали во ВХУТЕМАСе. Молочные дни скорее всего октябрьские, бывают такие и весной. Это не дождь и не туман. Без ветра. Стоячий воздух. Какая, интересно, жизненная философия соответствует такой «любимой» погоде? Наверное, больше всего мысли о смерти. Нирвана индийской философии. На этом фоне молочной нирваны яркие вещи особенно выигрывают. Мог он и яркий, мой любимый цвет, цвет жизни и радости писать, и получалось хорошо. Я знаю одно мудрое правило живописи: если хочешь хорошо написать серое, долго пиши цветное. Тогда серое будет тоже цветным, возьмет у тех цветных силу. А у Фалька, по-видимому, наоборот. На фоне серого — нет-нет да и напишет цветное. И яркий цвет тогда звучит нежно. Это, наверное, вполне объяснимо психологически. Одно от другого заряжается.

7.12.66. Выставка Пикассо в Музее им. Пушкина на Волхонке.

Знакомых много. Все какими-то судьбами достали билеты. Эренбург ужасно старый, больной, отечный, сущий мертвец, сказал хорошо и дельно. «Пикассо подарил нам новые глаза». Выставлены литографии, акватинты, линогравюры. Живого рисунка или акварели нет. XX век — век техники. А как все это делается — не поймешь. Красиво, цветно, линии таких неожиданных изгибов и нажимов, что просто диву даешься. И все на свободном и сильном дыхании. Я уже не говорю о бесчисленных формах, вернее, деформациях, соединениях линий фигур, цветов, все превращается в узор, то упрощается до полнейшей обтекашки, то, наоборот, так усложняется (лица женщин), что диву даешься. Сколько раз можно пройтись по лицу женщины, не убив его и не забив чертами.

Свет ликующий в последних вещах. Этого у него раньше не было. И везде касание его гениальной руки. Мы все должны гордиться, что были современниками такого художника. Такого еще я не видала. А говорят, нет искусства.

Большую роль в восторгах имеет, конечно, и техника печати с какими-то непонятными фокусами.

Много фигурных причесок у посетителей. Много лиц, интересных, особенных. Толпа стала нарядной и занятной. Окультурился народ. Я уже в самый последний момент только стала глядеть на живых женщин — наверное, глазами Пикассо.

1967 год

16.3.1967. Была в Третьяковке. Антонова Валентина Ивановна читала лекцию по выставке икон Ростово-Суздальской школы. Здесь же мимоходом посмотрела выставку акварелей. Лансере — выставлено немного и очень «академически», скучно, хоть и цветно. Довольно противно.

Добужинский — аккуратный, сдержанный. Но в выборе тем загадочный.

Бенуа интересно имитирует технику гобеленов. Получилось хорошо.

Всех лучше стенка Врубеля. Игра и трепет.

20.3.67. Никто никогда не говорил и не писал, но мой ближайший родственник все-таки не Матисс и не Боннар, а Пикассо.

«Хорошая читаемость на плоскости — т. е. декоративность». Вагнер, «Мастерская древнерусской скульптуры», 1966.

22.3.67. Рядом с Шагалом Дюфи жидкий какой-то. Легкая болтовня. Еле справляется с деформацией, хоть и хочется. Руо заманчивый и тайный. Много чертовщины перепробовал пока, не нашел чудесного, как в иконах, и красоты, на мой взгляд.

27.3.67. В доме «Детской книги» открылась выставка французской детской книги. Очень хорошо технически сделаны оцеллофаненные обложки. Прошиты тетрадочки часто сверху донизу. Хорошо открывается книжка. Оборот форзаца зарисовывают. Рисунки механические, общестильные, бездушные. Понравилась только одна книжка «Басни Эзопа», илл. А. и М. Провенсен. Чудесный бестиарий, сделанный как бы рукой Шагала, правда, более статично и «вяло».

Но у мальчишек пользуются успехом маленькие книжонки с приключением какого-то героя, которого они узнают из книжки в книжку и ликуют, и смотрят усердно.

«Против неба на земле». Ольга Георгиевна Чайковская. Изд. «Детгиз», 1967. — Книжка, казалось бы, и полезная, дает такой материал детям, но вреда в ней немало. Я подчеркнула много, просто противно читать, мест в тексте. Повторять не буду, но, видно, ей самой все впервые вошло в сознание, и она спешит поделиться своими дамскими восторгами о Богородице, о триединой Троице и о всем прочем, что увидела, следуя теперешней моде, «в святых местах». Но этот наивный дамский восторг даже интересен. Прочитала, во всяком случае, с удовольствием, есть места прекрасные. Пишу ей письмо с благодарностью, потому что книжка-то ведь дареная и с надписью.

А вред от снисходительной точки зрения на древнерусскую живопись. Левитан лучше. Там (т. е. в иконах, фресках) нет светотени, пространства.

9.8.67. Дорого, как детская память — Николай Гумилев. 1907–1913 из цикла «Шатер», «Экваториальный лес»:

Я поставил палатку на каменном склоне
Абиссинских, сбегающих к западу гор
…Из большой экспедиции к Верхнему Конго
До сих пор ни один не вернулся назад.

Из «Огненного столпа» 1918–1921 «Заблудившийся трамвай»:

Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы —
Передо мной летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня.
И воздуха огненную дорожку
Он оставлял при свете дня.
Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!..

7.10.67. Несколько дней читала с большим удовольствием «Казаков» Л. Толстого. «Он (Оленин) раздумывал над тем, куда положить всю эту силу молодости, только раз в жизни бывающую в человеке — на искусство ли, науку ли, на любовь ли к женщине или на практическую деятельность — не силу ума, сердца, образования, а тот неповторимый порыв, ту на один раз данную человеку власть сделать из себя все, что он хочет, и, как ему кажется, и из всего мира все, что ему хочется. Правда, бывают люди лишенные этого порыва, которые, сразу после входа в жизнь, надевают на себя первый попавшийся хомут и честно тянут его до конца жизни…»

Издание 1954 года, большого нелепого формата. Иллюстрации Лансере неинтересные и иногда просто очень дрянные. Хорошо только написан Ильиным титульный лист, а переплет — такая дешевка.

Были на днях у М. А. (у вдовы Ильина) в его квартире. Все блюдется по-старому. Стены понемножку освобождаются от икон и картин, но в общей чистоте и порядке этого не замечаешь. М. А. постарела, нет зуба, пришепетывает, но величава и стройна. Внучка, с удивленным взглядом в очках, 3,5 года, с толстой косой на затылке, один ребенок на троих взрослых, говорит не свои слова.

М. А. развернула папку, и, сдерживая зевоту, мы с Н. В. посмотрели «собрание». Никакие Нарбуты, Бенуа, Билибины не трогают сердце. «13» — хороши, свежи, приятны.

У Н. В. «Зимний пейзаж» — хорош, «Пушкин с женой» — хор. «Две дамы в кринолинах» — это так себе. У меня — «Василий Блаженный» маленький на голубой бумаге — первый сорт. «Кадаши» — тоже. «Букет» — гладиолусы, масло — хор., «Обнаженная» — хор., мелкие акварели — так себе. У Милашевского — «Кабак» — так себе, «Пляж в Кусково» — ничего, «Сердобск» — хор. У Дарана — литография «Цирк» — плохая, рисунок «Цирк» — хор. Рядом Пименов ранний — дерьмо. Маторин — пустое место. Кукрыниксы — хлам.

Как ни странно, хороши вещи более далекие — рисунок Малявина и еще дальше. Эти что-то стоят. А Евг. Ан. Гунсту нравились по инерции мирискусники: «Эту бы я купил» — про Нарбута. Интересно, будут ли они цениться лет через десять, когда умрут все, кто любил это в детстве. М. А. показывала нам рисунки потому, что какой-то коллекционер из Ленинграда (Васильев) хочет у нее купить рисунки «13», и все бы хорошо, но в компанию входят сопли-вопли Пименова (особенно Смердяков с девицей при луне, редкое убожество мысли и образа, хотя потуги все сделать живописно, красиво в цвете. Немножко лучше все же того, что он делал и делает в дальнейшем). Надо было оценить, и все мнутся. Я назначила от 50 до 100, 150, 200. Больше, по-моему, брать с коллекционера, который покупает «13», не следует. Это трогательно.

13.11.67. Степановское, где жили лето Милашевские — посад со своеобразной архитектурой, пятистенок под одной крышей, часть деревянная, часть каменная. Овраги, тропки, пруд, леса. Если бы не техника и вонь от теплоцентрали, то это можно было бы назвать самой красивой деревней.

14.11.67. Снег. Кончаю «Марью Моревну».

15.11.67. Слякоть. Лес красивый. Начала делать «Серого волка».

19.11.67. Ездили опять в Степановское, пошли налево по деревне и, забыв осторожность, решили тропой вернуться через овраг. По склону, по раскисшей земле, еле-еле скользя, пробирались оврагом. Радость жизни от этой скользкой грязи. Давно не испытывала. Нижегородские глиняные овраги. За мной Н. В. и Кира. Я — вожатый, специалист по гряземешанию. Люблю. Тогда в Нижнем, когда в 45-м году с Н. В. приехали пароходом и пошли по Нижнему базару по Оке к дивному монастырю под горой. И глина под ногами, пудами. Липкая, непролазная. Так и сегодня скользкая грязь. Не знаю, были ли довольны они, я была в восторге, забыла и про сердце, тащила их с горы и в гору.

22.11.67. Сейчас поет Мария Фарантури по радио. Поет, как птица небесная. Птица Сирин. Оттого, что слов не понимаешь, еще больше похоже на инструмент.

Анимаиса приехала. Привезла кучу вещей, всех осчастливила. Я раздарила часть. Были сегодня на выставке 50-летия в Манеже. Понравился один молдавский живописец Греков. В моем плане работает. Живопись единственная на выставке. Мальчик в середине, два вола по бокам. По черному пятну яркие куски — ну точь-в-точь как я делаю. Особенно букет: по черному силуэту тюбиком цветочки. Лев так и сказал: «Он Вам подражает». На выставке столько кормящих матерей — разрешенная, одобренная тема, с неаппетитными титьками. Лев насчитал 16 — да еще одна коровья, доит корову, и у нее тоже титька. Розовая. У Коржева громадные две головы спят на подушке — с «кино-фото». Хочется, чтобы кроме щетины на щеках мужчины, капель пота, еще бы ползали клопы. У Горяева Гоголь — не Гоголь. «Портрет» — не портрет. Новаторство, как говорит Костин.

28.11.67. Отвезли грустного Н. В. в Пироговскую клинику. Покорность и бравада.

1.12.67. Операция.

4.12.67. Была в больнице с Женей. Н. В. сидел в кресле чужой, дряхлый и непонятный, еле ходит. Повязку сняли. Это только первая операция.

9.12.67. Сегодня была у Н. В. Он поправился. В понедельник домой.

1968 год

21.02.68. С 29.12.67. я начала болеть сердцем. 23.01 Н. В. сделали вторую операцию. Числа 10-го Н. В. вернулся из больницы плохой, истеричный, вроде репинского «Не ждали». Маялся долго. Сейчас я уже разделалась с гриппом и сердцем. Сегодня показывала мои сказки в Детгизе «За тридевять земель»: все триумфально. Овсянников обнадеживает на издание «Чудо городов». «Царь Салтан» опять в воздухе.

25.2.68. Кое-как пишу сочинения о «Городецкой живописи». Опоенная и отупелая. На улицу не хожу. Весна голубая, светлая. Гибну, наверное, от тоски. Делаю через пень-колоду для Михельсон обложку про летопись. Н. В. начал работать старым глазом.

1.3.68. Толстый пончик съел вагончик.

21.3.68. 17-го ездили в Суздаль. И больше, наверное, съездить не смогу. И лекарства не помогают. Скучно мне в Москве. Надо поскорее впрягаться в «труды» — тогда легче. От сердца начинается какая-то тоска на все. Если нет завтра — то и сегодня меркнет. Перетерпеть. Но доколе? Дела свои устраивать и готовиться к кончине так неохота.

Видела Суздаль в снегах, при разном небе, от голубого до бархатного. Должна быть этим счастлива. Из-за снега это так красиво. Во Владимире с горы вид на Клязьму. Пока Женя с Анимаисой ходили по магазинам, я глядела на клязьминские дали.

Побывала я в тех местах, где Юрий Долгорукий ходил, и Георгий Всеволодович, к которому в музее относятся с уважением. Экскурсовод местный детям рассказывал по древнерусскому отделу — так хорошо. Георгий Всеволодович — наш князь. И старик его любит своими окающими словами. И дети слушали внимательно, и всем интересна история. Пока еще нет музейной пакости. Народ весь доволен интересом к их городу. Для кого «снабжение», для кого заработок, для кого честь. Для этого старика «честь». Плетенные из ивняка детские саночки. Но лучше об этом запишу в папку «Суздаль». Не забывать суздальские сугробы!

28.3.68. Была с Дмитриевыми на концерте Майкла Ролла. Неожиданная встреча с Катериной. Она ничего. Одна пришла на концерт, вполне нормальна, кроме речи и волнения. Играл хорошо, четко, лихо. 10 раз бисировал.

31.03.68. Купили «Ригонду» — хороший звук. Владимир Сергеевич Дмитриев нам все настроил и объяснил.

1.4.68. Сдала оформление к Михельсон Пациной Антонине Васильевне. Мне сегодня хорошо, но вечером гости и опять разговоры, да еще Н. В. все время язвит, на меня нападает, за что-то «мстит». Скучно, скучно. Похолодало, ветер рвет облака.

10.5.68. Переехали на дачу. Сад еще голый. Жарко, но к вечеру звонко холодно.

13.5.68. В. Ходасевич «Таким я знала Горького», Новый мир, 3, 1968.

Добродетельные мемуары, чванливые и даже мало интересные. Письма Горького к ней хвастливо приведены чуть ли не целиком. Бабье царство на Капри. Кое-что из событий в тумане, салонное изложение. Люди все хорошие, мысли и чувства только дружеские. Ну и пр.

26.5.68. Когда ехали на дачу — новая дорога напрямик, минуя Воздвиженское, — нет этого красивого завитка. Пейзаж у Абрамцевского музея изрыт и изгажен. А как был хорош этот спуск с горы к реке! Мы когда-то очень давно, когда не было и станции 57 км, с Хотькова лесом пришли к этому спуску на Ворю и увидали аксаковский дом на горе — заахали от восхищения и, спустившись вниз, искупались в ледяной воде, и пошли обратно довольные такой красотой. А ее уничтожили безжалостно. Красивый пейзаж это так же дорого, как и красивая архитектура — как же этого не понимают! Черти! Манины и пр.

7.6.68. Читаю протопопа Аввакума и никак не войду во вкус. Сколько бы им ни восхищались, мне милее фольклор другой, хоть есть прелестные куски, и фигура очень сильная, что в огне не горит и в воде не тонет, и приходится удивляться отсутствию всяких жалоб, даже намеков на жалобы.

14.6.68. Все какое-то приподнятое состояние. Весна кончилась, все деревья ровного зеленого цвета. Прочитала «Село Степанчиково» Достоевского — восхитилась. Как жалко, что клюнул на всяких психопатов очень сильный драматический талант.

Цветет жимолость розовым киселем и без конца сирени довольно худосочных гроздей. Люпин ярчайший, колокольчик ультрамарин. Травница.

14.6.68. Приехала Анимаиса, привезла «Лит. Россию» с моей статьей о Городце «Деревенская живопись». Название придумал Дорош. Интересная опечатка: вместо «домового оберега» — «домового с берега».

«Претерпевший до конца — спасется» — это надо помнить всегда.

21.6.68. Гофман. Т. 4. «Серапионовы братья». Изд. Пантелеевых, 1896.

Читала все с удовольствием. Люблю Гофмана.

3.8.68. Я хожу по бровке, по нашему проспекту и мне кажется, что я гляжу на это в последний раз. Иногда прихожу от этого в какой-то восторг, иногда равнодушно. Позавчера приезжала Анимаиса и в ажиотаже рассказывала о приглашении Мавриной в числе других 10 художников из разных стран на выставку детской книги в Цюрихе, устраиваемой ЮНЕСКО. От нас одну. Ей занятна вся мышиная возня, связанная с этим, а мне нарушать свое «вдохновение» и санитарный режим совсем не занятно. Написала три букета с Городецкими фигурами в новых тонах.

22.9.68. Утром приехал Лев с Женей, и мы двинулись в Переславль. Солнечное затмение сквозь серые облачка, как сквозь закопченное стекло. Музей при повторном осмотре еще больше понравился — древний отдел, и эти звери на белом фоне. В народной комнате я нашла нечто вроде этой живописи — дугу. Белую дугу с черными концами, со львами, виноградом и красными цветами — все записала отдельно. Видно — свой стиль, своя любовь. Жалко, сейчас презирают последние остатки иконописи, а бывало, у них выставляли иконки на фольге. Вдруг да и там проскользнет эта райская любовь? Райская, потому что только рай на иконах писали на белом фоне. Одна (Илья Пророк) на снеговых горках.

Идиотские маски — делал местный художник, дамский вкус. Провинциальное лебединое озеро. Но это тоже относится к провинциальным «чудесам». Да так много, да такие противные!

5.10.68. Ходила в гости к Жегаловой. Читаю «Историю искусств» Дмитриевой. Она нам прислала. Пишет она легко, не слишком увлекаясь марксизмом. Вожусь с альбомом «Городецкие донца». Читаю Камю как в чаду. Хорошо пишет, и мне его философия жизни и смерти нравится.

8.10.68. Дороши приглашали в Загорск на богомолье, но я не в ударе. Не поехала, читала «Улитку на склоне» братьев Стругацких из журнала «Байкал» № 1. Случайно наткнулась и увлеклась, и Н. В. тоже увлекся. Такая богатейшая остроумная чепуха.

4.11.68. На выставку в Югославии не взяли «Суздаль» с Анимаисой и «Городец» с автобусом, где вместо номера Мадонна Литта. Взяли «Кота» и «Медведя». Вечером читала Котляровского о мифологии и фольклоре. Очень интересно. 1862 год. Обзор всего, что вышло за 1861 год. Как богато и как интересно им было тогда жить, открывая русские клады! А сейчас много открытых кладов растаскали на пятачки, и где не встретишь интерпретацию пряничного коня или лубочной фараонки? Все научились.

19.11.68. Днем была Курочкина из Академии. Замоскворецкая бабенка, с сильным бабьим духом, без одного зуба, с гладким, даже немного красивым лицом, не любопытная, а может, и не хитрая. Явно смущалась, может, потому, что Н. В. в Академии чужой, бывший изгой, и никто не знает, как себя с ним вести, заигрывают, заманивают, а может, оттого, что после нашего дома пошла потом к Каневскому, а говорят, он за нее сватается. Ну черт с ними, не все ли мне равно. Вечер опять отъели. Скушные люди.

9.12.68. Поставила пластинку с Марией Фарантури. Когда слушаю ее, на ум все приходит Мария из хемингуэевского романа «По ком звонит колокол». Трогательная, нежная и молодая.

Великая книга голубиная! Отчего у нас начался белый свет? Она поет, и плакать хочется. Ну кончай скорее, а то разревусь!

Когда Енрог-зверь поворотится,
Воскипят ключи все подземельные,
Потому Енрог всем зверям зверь…

19.12.68. Именины Н. В. Анимаису и Михаила пришлось принимать. Тошнехонько! И не могла даже этого скрыть.

27.12.68. Лукоморье заканчивала. Дмитриева о Возрождении. Вот как начнут они все писать про Возрождение, будто на обе ноги стали. Бросили костыли и поплыли лихим кролем. А об иконах — будто на костылях ходят, и приятно и интересно, а не слито и знаний очень мало. У этой тетушки Киры Корнилович собран весь фактический материал. Добросовестно. Но как его мало! У Дмитриевой еще меньше, зато есть интересные определения, обобщения и мысли.

28.12.68. Опять читала Дмитриеву о Рафаэле. Леонардо, Микеланджело, и не могу разделить ее восторгов.

29.12.68. У Н. В. вышла в «Лит. России» статья о Курганове — очень эрудированная.

31.12.68. Новый год не встречали. Нас звали Петровские, но, побоявшись гриппа и по своему убожеству, мы отказались. До утра откуда-то неслась музыка, но сейчас это не болезненно.

1969 год

1.1.69. Прочитала в докладе Вебер о современной графике в альманахе «Искусство книги» абзац, меня восхваляющий. Пишу ей письмо.

7.1.69. Читаю «Вся королевская рать» Уоррена в «Новом мире» № 10. Оказалось, на редкость интересно. Это чтение на уровне запросов современного человека. Так что ли сказать, тяжеловесно и стандартно. Если сравнить с писанием Белова о деревне, полном «словечек», деревенских оборотов городской советской речи. Все построено — удивить своей наблюдательностью, славянофильским патриотизмом. У Уоррена — злой молодой человек, злая же и любовь, как у Гамсуна. Много мыслей о жизни, о себе. О людях.

«Друг детства потому остается вашим другом, что вас он уже не видит. А может, никогда не видел. Вы были для него лишь частичка обстановки чудесного, впервые открывающегося мира. А дружба — неожиданной находкой, которую он должен подарить кому-нибудь в знак благодарности…»

«…и пересмешник в зарослях мирта надрывно вещал о непререкаемой красоте и справедливости Вселенной…»

8.1.69. Пришел в 6 часов Мямлин Игорь Гаврилович, восторженно снимал нас, 30 снимков. Вчера Анимаиса принесла «Лубок» Овсянникова — дрянь вопиющая. Крупно сняты фрагменты — чтобы мы видели, как хорошо сработал печатный станок и рисовали на камне через кальку литографы! Всех побил!

16.1.69. Приходила Галина Алексеевна Воронкова, кажется, отбирать для открыток. Дожила до того момента, когда мои картинки нравятся. Надо делать что-то другое, что не нравится никому.

31.1.69. В Третьяковке выставка приобретений. Сначала иконы собрания Корина, потом свои. От Корина взяли лучшее. Но я бы и еще кое-что взяла. Очень хороши у него «Похвала Божьей матери» и «Сретенье», особенно первая, болотно-зеленого колорита, охряного, чуть золота. Я думаю, ему было очень жаль с ней расставаться, когда он умирал, что-то дивное по нежности. Встретила Стацинского с Ю. Кр., называют Н. В. — «дедом», я им сделала выговор за это. Дела его неважны. Работы нет.

4.3.69. Ездили на выставку Кустодиева в Академию художеств, там рисунок Н. В. к Витушишникову подписан «Кустодиев 1906 г.»!!! Выставка большая, скучная. Привезли отовсюду массу хлама. Хороша картина «Извозчики» — сочная, цветная, бледные аккуратные два базара хороши сказкой, «Купчиха с кошкой» хоть и зализанная, но интересная. Хорошие театральные декорации к «Левше». Вот и все. Художник иногда громыхающий, но чаще ползущий.

Потом поехали на маленькую выставку на Кузнецкий, 11, из частных собраний. Б. Григорьев и Судейкин. Судейкин очаровал неожиданной очень красивой нежностью, цветением, волшебствами. Б. Григорьев сначала ему подражает, но грубо, а потом делается сам собой, жесткий, эротично грубый. Остался в памяти Судейкин.

15.3.69. Были в гостях у Дорошей. В доме все патологически прибрано, а на письменном столе еще и эстетическое крохоборство, не напоказ, а для себя. Книги блистают целлофановыми суперами. Куда нам с нашим хламом. А журналист напишет одинаково.

16.3.69. Разбираюсь и пощадила то, что хотела выкинуть. Может, зря. Очень всего много. Это с детства у меня всего много. Мыслей, вещей. Лекарств, кремов, трикотажных кофт.

15.4.69. Получила тираж «Азбуки». Хорошо напечатали.

27.4.69. Никуда не едем. Как длинен день! Лежу, и из меня, как метлой, выметает все, что называется «жизнь». Сейчас это в основном работа. Осталась Истра, луга, только это и вспоминается. Думать больно, говорить больно. Равеля слушать невыносимо.

15.5.69. Ездила на Льве на Юго-Запад на выставку Тышлера. Много работ последних трех лет. «Ад и Рай», «Вельзевул притворился мертвым» — несут его девки-ангелы без животов. У Вельзевула рога, хвост и нет половых органов. Что-то вроде «Восстания ангелов» Анатоля Франса. «Набат» — дева с крыльями звонит в колокола. Какой интересный художник и вся его жизнь! Почему не на щите?

22.5.69. Читаю Тургенева с удовольствием. Начала макет «Золотого петушка». Собираюсь понемножку на дачу.

27.5.69. Читаю Тургенева. Помещик с холодной душой, изъясняющийся по-французски. Даже иногда пошловат и безвкусен. Рассказы по одной схеме, от автора-рассказчика, с эпилогом. Но! Сцены с натуры, живые люди, слова, фразы — лучше ни у кого нет. Дар занимательности и дар меры — не насилует читателя и ничто ему не навязывает. Человек он легкомысленный. Смерти у него легкие. Как-то сразу, без особых эпопей. Сравнивая с Толстым. Интересно, как он сам-то помер?

2.6.69. Духов день. Поехала в Загорск. Площадь истерзана постройками, потеряла свой уют. В церкви светлые глаза у баб и девиц. В музее проверила надписи на донцах. Приехав домой, написала легко и быстро первую в этом сезоне и после очень большого перерыва картинку.

25.6.69. Жара. Пишу ночной Углич с дамой и кавалером. Сижу на улице за беличьим столиком. Из Нижнего Фарбер, которому я послала «Загорск», прислал свои книжечки, где про отца «Окружение Горького». В письме, кроме комплиментов — что Загорский — это псевдоним партийного товарища Дубина — сына нижегородского раввина.

14.8.69. С утра жара. Читала и больше ничего не делала. Поползень таскал семечки, а белкам и нет ничего. Вспоминала 1937, 1938 годы, лето в Грибанове, другое в Ивановском. Живы еще отец и мать, Юрка маленький под названием Кот. Ловля бабочек. Мой азарт и жизнь вдвоем.

21.9.69. Импрессионисты, а за ними и следом идущие так разработали формальную сторону живописи, что ничего и не добавить. Целая школа, которую, по-моему, надо очень хорошо знать и любить, чтобы что-нибудь получилось из задуманного, а повторять их скучновато. Мне не 20, не 30, не 40 — а все 70 скоро.

Сожгла масло: «Автопортрет в желтом халате», 1935; «Букет гладиолусов», 1935, Качаброво; «Мессалина на клетчатой тахте», «Полину толстую», «Полину бочком» — 1935; «Пейзаж на Истре».

23.9.69. В 13 лет, до войны 1914 года — у меня почти мания величия, неограниченное «понимание» всего мира и себя в нем всемогущей и самой умной, появилось сознание своего права распоряжаться собой.

29.09.69. Холодный дождь. Лев с Женей приехали с небольшим опозданием. Когда мы в мизере, они к нам хорошо относятся, чувствуя свое превосходство. С дачей расставаться не было жалко, одолели бесконечные вещи. С обратным Львом отправила «Загорски»: Агнессе, Тамаре маленькой, Алпатову12. Надоедает телефон.

2.10.69. Подыхала, но все же написала еще один «Загорск». Склока с «Городцом». Все это очень гнетет. Может, от этого я и дохну. Меня проклинают, а я это чувствую, но ничего сделать не могу. Вечером разбирала ню.

3.10.69. Дописала «Загорск».

4.10.69. Желтый, желтый лес. Клены. Под ногами хрустят листья. На небе светопреставление. С утра делала «Петуха». Какой красивый день! Разбирала, укладывала пачку пейзажей в деревянный сундук и любуюсь чуть ли не каждым. Сколько их еще из меня выродится? Пока еще лезут в охотку.

5.10.69. Ездили на Льве в Звенигород по обычной объездной дороге, через Ильинское с березовым лесом. Среди серебра стволов — яркие длинные капли голубой ртути — просветы неба. Внизу желто — вверху желто. Вот бы написать! Много ли надо, чтобы залюбоваться! Ходили по листу в лесу на бетонке к Павловой слободе.

7.10.69. Сижу и делаю «Петуха». Начинаю любить. Приходили Зоя и Алеша — два художника из «Молодой гвардии», робели и прилично поклонились мне и Н. В. Я от них не устала, и были они деликатно, минут 10–15. Если бы все так, можно бы не бояться людей. Потом Н. В. нехотя ходил со мной в дивный лес. Там и ветер прелестен, и дубы густо рыжие. Но тяга от него ужасная. Чего-то не по душе ему, или болит что, или что не вышло?

На Ленинградском шоссе очередь — покупают пачками открытки собак! Азарт.

8.10.69. От людей, даже от самых приятных, сжимаются виски.

Разговор о Сократе, которого я сегодня утром читала в лесу. Заворожила меня эта книжечка. 25 веков! Мысли хоть себе бери, без всякого налета христианского духа — этим и близко. А человек не изменился. Когда отмели религию, то осталось то же, что и 25 веков тому назад было у человека. «Что такое смерть? — Я знаю только, что я ничего не знаю». Сократ поразил меня в самое сердце. Сократ, умирая, сказал: «Создатель всего дух и премудрость, тебе душу мою предаю». (Из Курганова. С. 339)

9.10.69. Лиля Кудрявцева, хихикая, хвасталась, что ее статью об «Азбуке» напечатали в учительской газете. Завтра пришлет, а я буду посылать в Госзнак и показывать знакомым. Есть в этой необходимости что-то угнетающе скучное.

Завтра у нас гости, да еще надо ехать смотреть копии изразцов, сделанные соседом Лидина — выставка в архитектурном музее на Волхонке. Все это я на предмет печати в «Авроре». Я бы с интересом посмотрела эту выставку «инкогнито», а так, публично, с разговорами, с автором — это тоска!

11.10.69. Выставка изразцов большая, копии робкие, но другие и не могут быть. Лучше бы он все это снял на цветное фото. Такой большой труд, а получился вроде вышивания в пяльцах гоголевского губернатора, и сам он корректный, седой, вроде Лидина. Но издать все равно интересно, кто соберет столько?

13.10.69. Пришел автор из телевидения А. Рогов. Я, считая его А. Роговым — автором статьи на русские темы в «Известиях», встретила его неприлично враждебно. Очень глуп, наивен и довольно противен. Но выяснилось, что это не тот Рогов, и могла бы быть помягче. Ну да все равно. У меня очень болят виски от этих посетителей с вопросами. Этот видно из компании Солоухина — славянофил. Ну наплевать. Еще был Сергей Иванович, муж Ирины Софроновой со списком книг. Днем еще была чернявая сотрудница ленинградского Пушкинского музея Ирина Аркадьевна Муравьева-Апостол. От нее плохо пахло. Подарила музею «Азбуку» и дала один рисунок «Королевич Елисей» для закупки или просто так. А «Голову» к «Руслану» отдать пожалела. Я ослабела и вновь что-либо такое сделать не смогу, потому и жалею.

14.10.69. Софья Израилевна Нижняя с визитом к Н. В. Вечером ошалелая Анимаиса. Письмо Жегаловой. Н. В. рассердился, что я ему не дала его читать.

18.10.69. Пришла Пистуниха, и опять скандал. Н. В. как наэлектризованный, видит в каждом моем слове и молчании подвох, и опять мне была выволочка за то, что я не вышла, не прокричала приветствие. Пришлось звонить по телефону А. М. и извиняться, что она приняла довольно холодно. Книжка не двигается.

19.10.69. Вечером пластинка Рихтера. Гайдн. На 5+. Ставили три раза. Докончила про Сократа. «Нет мира под оливами». И эти «божественные» люди приговорили к смерти умника Сократа, а был он очень умен, и умер величаво.

Рассматривала польский альбом скульптуры — это превосходная степень пермской скульптуры. И прав был Померанцев, когда не пускал пермскую скульптуру на выставку деревянной скульптуры. И мне не понравился альбом. Надрывная готика, страдальческие изгибы, даже славянская скудная четкость формулировок не подкупает и наивность не трогает. Нет «меры, которая красит вещь».

Читаю Лорку.

Сделал бы я из голоса
Колечко необычайное.
Мог бы я в это колечко
Спрятать свое молчание…

«И простодушна, как дитя, не видевшее беды».

22.10.69. Голова болит, как весной. Неужели конец? А веры в это нет. Я очень глупа, что так пишу. Никто меня не спросит, когда кончить.

26.10.69. Читала между делом воспоминания Некрасова в № 9 «Нового мира». Он из брехунов, видимо.

27.10.69. Вечером был Дорош с Анимаисой. Собирали папку для выставки на Репинскую премию. Анимаиса «носится» с премией — видимо, ей это нравится. Они с Дорошом ферлакурили, а нам было стыдно и скучно. Хотела почитать рукопись Пистуновой о Н. В., но он грубо отрезал — незачем. Гуляли вечером надутые.

28.10.69. Лева выздоровел, поехали по делам. Чтоб не очень было скучно, включила в маршрут и Рублевский музей, где выставка «Тверские иконы». Ездили в музей, в Гослит, к Анимаисе. На Арбат за «Азбукой». В задней комнате магазина № 4 сидит седой еврей Иткин за бумагами. Поманежил нас некоторое время, потом нажал нужную кнопку, явилась седая дама Винникова и принесла по 50 экз. большой и малой. За это я им подарила по книжечке. Похоже было на читанное в романах. Заплатила 141 рубль.

Лев говорит: «Вы так хорошо выглядите, что противно смотреть». Как это понимать?

29.10.69. Рабочий день. «Петух». У Н. В. был Марков. Увлекается Волошиным, Черубиной де Габриак. Н. В. дал ему неопубликованную рукопись Волошина, что прислали когда-то в «Огонек», чтобы напечатать. Интересная и талантливая мистификация. Но в то же время появляется мысль, какой ерундой они тогда наполняли свою жизнь. Это с нашей точки зрения, конечно. Кто-нибудь скажет, чем бы ни наполнить, лишь бы наполнить. А про нас следующие поколения тоже, может, скажут — какой ерундой, а именно изучением своей национальности, заняты были эти люди, т. е. я и присные. А Н. В. пережевыванием старого отжившего. Чем же, интересно, будут заняты эти блестящие потомки?

2.11.69. Ночь была тяжелейшая. Задавила меня толстая баба. Еле выбралась. Онемела вся, вплоть до языка. Еле выдавливала — Катя. Почему-то ее звала на помощь. Но помощи нет. Потом проснулась, ничего.

Были Костины и Анимаиса, уезжающая в Ленинград. Дела… Дела… Скука… Скука… Погрязла в успехах. Сколько людей меня ненавидит. Даже рядом.

3.11.69. Рисовала «Петуха». От скуки поехала с Н. В. по Москве «по делам». Пейзажи, люди, Москва, а не улица Усиевича.

5.11.69. Начала собирать выставку в Чехословакию, через «не хочу». Голова туманная, бегаю по комнате, а на улице белый, белый снег.

8.11.69. Н. В. сегодня что-то не в форме и от прогулки устал. Я гляжу на свалявшиеся седые его волосы и чуть не плачу. Так его жалко. «Человек человеку — бревно. Умирать одному», — сказал Ремизов. Все это мелкое ницшеанство. Так скучно.

Выставку собрала. Было в этой работе и полезное: посмотрела поневоле много, много своих вещей, нашла, что поработала хорошо, интересно. А вот что будет дальше? Темно и вроде бы безнадежно. Буду, может быть, как Блок, вырезать из «Нивы» картинки и наклеивать. Куда?

Читаю «Цветочки» (Fioretti) Франциска Ассизского.

14.11.69. Написала воскресный лес с лошадинолицей теткой. Значит, не умер еще мой «курилка». Это такая игра была: из рук в руки передавали тлеющую лучину: «Жив, жив, курилка, жив, жив, не умер». «Умер, умер, умер» — тот платит фант. Так вот, мой курилка еще жив, значит, мозговой аппарат еще принимает земные волны. А то перекладывала свои картинки и даже духом упала — ну, больше мне не работать. Такая скука. Прошло два дня, и ожила.

Вчера прочитала рассказ Н. В. «Ночные полеты». Новизны не было, потому что начало читано летом, а только конец новый. Я думаю. У него будет много поклонников, если напечатают в «Новом мире».

Вспомнился мне Мурманск и порт Александров, куда мы с двумя сейчас уже покойниками Нетой и Абрашей ездили на «отпуск» еще из ВХУТЕМАСа (а Шура С. осталась. Не было денег ехать). Незаходящее солнце. Океан. Вдали за фордом таинственный, потому что туда никак и ни на чем не доедешь, ходят лишь тральщики. Порт Александров — самый северный порт и дальше пароходы не ходят. Гляди со скал, как оттуда бегут тучи, три раза на дню меняя погоду. И незримо идет вода, заливая мостки через овраг. Тогда в биологическую станцию не попадешь. А на скользких колючих камнях вода поднимается незаметно, скачи выше. Но ходить по скалам, вернее, не ходить, а прыгать, взлетать с легкостью неведомой в наших московском и нижегородском краях. Вот из-за этого взлетания я и вспомнила Мурманск. Птичья легкость и невесомость тела. Видимо, от легкого воздуха. И океан! Мечта увидеть океан — и увидела. Везде пахнет треской. Гирлянды сухих голов развешаны по заборам. Спим на полу на втором этаже, едим противнями жареную треску, иногда семгу. Абраша купил зюйдвестку. Он из нас самый богатый. С тех пор прошла целая жизнь. Было это в году 23-м. А я до сих пор такая же — я не боюсь опасностей. Вспоминаю до сих пор кладбище парусников, низкое солнце. Это было самое интересное путешествие в моей жизни. Служащий-Абраша жаловался, что не может спать в светлую ночь, не может есть треску и все с рыбьим духом. «Трещица». Умер он от инфаркта после тюрьмы. А Нета вырастила красавца Рафика и умерла года два назад от белокровия. Умирала она долго. А я вот до сих пор еще жива. Могу вспомнить и тонкие Абрашины ноги, и его отвращение от «трещицы», и красивую Нету, а главное, легкость воздуха, делающую человека, т. е. нас, птицами. Невесомость я и сейчас иногда ощущаю. Но это другое.

Прочитала в журнале «Октябрь» № 9 первую часть «знаменитого» романа Кочетова «Чего же ты хочешь?». Что-то пасквильное и очень банальное.

17.11.69. Сдала на выставку в Югославии «Золотое перо» 10 работ. Приходила Аника Агамирова в красных сапогах до колен и с длинной черной косой. Жили дружно.

18.11.69. Сегодня написала слушателей клавесина от позавчерашнего концерта. Но карандашные рисунки лучше. По радио играли Рахманинова, 2-ю симфонию с солистом Рудольфом Кеплером. Н. В. ожил и повеселел. Мой диагноз — он заболевает от рукописи П. Видно, читать не очень легко, а он не может в этом сознаться. Анимаиса была в распрекрасных чувствах. Хочется делать «Петуха».

19.11.69. На черной бумаге тюбиком стронция — новой желтой — получилось красиво — концерт.

20.11.69. Повторила это тюбиком кадмия желтого — тоже ничего. Карандаш слушается, право, больше, чем тюбик. У нас был Дорош, пошли его провожать и вымокли — у нас был ливневый дождь, моя новая серая каракулевая шуба вся мокрая, сушится в кухне на полу.

22.11.69. Вечером Н. В. правил рассказ, выкидывая все церковное. Показывала А. С. Б. и заодно всем последние «города». Днем был Б. Д. Сурис с предложением печатать архитектурный альбом, т. е. мои картинки. Мне везет!

23.11.69. Делала «Петуха». На красном фоне, на зеленом, на синем, на розовом. На черном — лучше всего. Вчера прочитала две статьи П. об азбуке и о Загорске. Так от всего этого тошнехонько, а сказать нельзя, надо хвалить — обидится. Что-то есть порочное в публичных прижизненных рецензиях. Насколько приятнее и интереснее читать эти отзывы в письмах. Например, Милашевский прислал хорошее письмецо, сегодня Рита Ногтева из Нижнего.

25.11.69. Сегодня ходили в Дирекцию выставок — писали оценочный список. Окантовали на картон, но не все. Директор Назаров подошел знакомиться. Выставка станет тысяч 50–60. Я, может, не понимаю, но это какое-то большое событие в этом учреждении. В «Литературке» ответ на письмо Союзу писателей Солженицына.

2.12.69. Илья принес книжку живописи на стекле. Выпрямляет душу и руку. Не пойму своего отношения к Рахманинову. Скорее, не очень нравится. Дочитала 9-ю главу «Бесов», про грех Ставрогина. По ошибке нам принесли из библиотеки 3-й том журнала «Былое» — и оказалось, это до сих пор не печатавшаяся глава. Печать слепая, бумага желтая, глазам трудно, но не оторваться от этого колдуна!

6.12.69. Скучный вечер с гостями. Что-то я совсем перестала выносить «гости» — привыкла к своему монастырю. Читаю Розанова. Наукообразно и скучно, но о русской истории интересно. Он совсем обходится без татарского ига. Восхищаюсь любопытным его мозгом.

12.12.69. Села читать письма Леонтьева «Губастику». Кое-чему я у него научилась: любить недостатки и ошибки, не верить в равенство и ждать конца как должного.

13.12.69. Вчера позвонила Галина Давыдовна. Условились сегодня ехать смотреть интересную икону. Поехали к Андроникову монастырю. Хозяин — красивый молодой человек тургеневского типа с «вдумчивыми» глазами, Валерий Николаевич Алексеев. Иконы: «Апостол Павел» (?) из чина, весь охряной, добротный, два больших праздника, доски тоже из чина, тоже святители, приближающиеся к Васнецову, с выражением на лицах, хотя письмо еще интересное — мне не понравились, зато нравятся хозяину. Икона — моя мечта. На ней оба заборные слова вырезанные гвоздем. Из-за этого ГТГ не поставили ее на комиссию.

16.12.69. Звонила Манухину, спрашивала об Алексееве, памятуя предупреждение Н. Н. Померанцева (который, как выяснилось, женился). Опять выговор и гнев Н. В. Не обращать внимания.

Дочитала Цветаеву о Гончаровой. Точка. Приговор ей и Сарабьянову.

19.12.69. Сегодня именины! Делала «Петуха». Н. В. веселый, со всех сторон внимание, всякая еда. Я все это не очень люблю, но держусь. Нарядилась, причесалась. Для праздничка. Е. И. из Ашукинской интересно поздравила: «Ангелу злат венец, а Вам доброго здоровьица». Ашукины добавили: «И многие лета». Собралось народу больше, чем ожидали. Издательская шпана. Изнасиловали. Зрительно было красиво, разноцветно, но противно и я ничего не нарисовала даже. Только бы не раздражиться. В 9.30 гости ушли, мы оделись и пошли гулять.

20.12.69. Такая на сердце тоска. Сижу одна, завожу Баха и рисую: коня, белку с Новым годом, пишу всем задолженные письма. Пробую другое перо — «золотое» — ничего не получается, дерет бумагу.

24.12.69. Вчера еще с вечера взволнованная Анимаиса сообщила о неприятностях с «Городецкой живописью». А накануне не очень утешительный разговор с Машей Реформатской об этой большой иконе, так меня пленившей своим белым фоном, сложным рассказом и космической темой. Дни творения, Адам и Ева, Каин и Авель, притом пашут, сеют, смерть Адама.

Сегодня Анимаиса приехала и выложила все «ужасы». Моя статья легковесна, политических ошибок нет, много глупостей и пр. Она горячилась больше меня, а я, поглощенная своей усталостью от не двигающегося с мертвой точки «Петуха», как-то реагировала вяло. Хотя написала письмо Михайлову. Прошение.

25.12.69. «Петух» доводит до обморока, до тоски в середке туловища. Спасение — идти гулять. Но красота инея пропадает ненаписанная — не то настроение. Из воскресной прогулки разговор лыжников о романе Кочетова «Чего же ты хочешь?»: — Солоухин говорит: «Я ему непременно набью морду, пусть меня за это наказывают, а я набью!..» Весь вагон читает и обсуждает статью в «Правде» о Сталине (90 лет).

Сегодня ели лосиное мясо — очень вкусно.

26.12.69. Беды с «Городецкой живописью». Все проваливается, и, видимо, письмо Михайлову не сыграло. Анимаиса в отчаянье, я тоже. Звоню Василенко, прошу о помощи — отказ. Принимаю всякие лекарства. Неприятные обезоруживающие догадки. Читаю про Ницше. Музыки никакой нет. Приехал Дорош. Конца нет моим бедам. Но уже стала бесчувственной.

31.12.69. За эти дни Анимаиса заказала рецензии Алпатову, Ильину, Сидорову, Дорошу. Дорош написал и принес. Пистунова тоже написала и приехала. Остальные после праздников. Что-то в комитете изменилось. Разболтавшие все это чиновники кусают себе локти. Написала на 6 страниц письмо Жегаловой и 30-го отправила сама. Переживания этой недели вылились в большую неприятность — Новый Год.

_______________________________
12   Поздняя приписка — «Агнесса благодарила, остальные нет»
 

 


назадътитулъдалѣе