в оглавление
«Труды Саратовской ученой архивной комиссии.
Сердобский научный кружок краеведения и уездный музей»

А. Белый, Маски, 1932 год, суперобложка

Андрей Белый

Ранней осенью 1921 года я ехал с Кавказа из армии в отпуск и на несколько дней остановился в Москве. Шел четвертый год Советской власти. Жизнь в столице была еще голодной и неустроенной, но улицы пестрели театральными афишами и объявлениями о всяких литературных диспутах и выступлениях. Бросалось в глаза напечатанное крупными литерами непонятное слово ДЮВЛАМ, что означало: «Десятилетний юбилей Владимира Маяковского».

Но до 19 сентября — даты юбилея — было еще далеко. В Москве у меня был ночлег у знакомых, у этапного коменданта я получил на три дня хлеб, селедку и сахар — значит, и едой я был обеспечен. В отличном настроении шагал я по Москве, радуясь своему отпуску и погожему сентябрьскому дню. Я семь лет все мотался по фронтам, одичал и алкал культуры.

На одной из афиш я увидел, что сегодня во Дворце искусств будет читать свои стихи Андрей Белый. Дворец искусств помещался на Поварской, в том особняке с колоннами, что слывет у москвичей «домом Ростовых». Стихи Белого я знал давно. Я помнил их с 1906 года, прочитав в «Золотом Руне» большой цикл его стихотворений. С тех пор я постоянно искал его стихи в журналах, читал и оба его романа — «Серебряный голубь» и «Петербург», и статьи о символизме. В 1910 году я следил за его полемикой с Брюсовым и в этом споре был всецело на стороне Белого1. Брюсов, притворяясь трезвенником и здравомыслом, ратовал тогда больше всего за профессиональное мастерство в поэзии, даже на «дедушку Крылова» ссылался: «по мне, мол, уж лучше пей, да дело разумей». Белый требовал от поэта «священной жертвы», напоминая Брюсову его же стихи:

Горе, кто обменит
На венок — венец!

В 1908 году в «Золотом Руне» была напечатана музыка Н. Метнера на стихи Белого — «Эпитафия». Я умел наигрывать одним пальцем мелодию и напевал иногда эти полные безнадежности строки:

Золотому блеску верил,
А умер от солнечных стрел.
Думой века измерил, —
А жизнь прожить не сумел2.

Ходил ли тогда трамвай в Москве? Вероятно, ходил, но был сверх меры переполнен. У меня в памяти, что с Мясницкой на Поварскую я шел пешком.

Народу во Дворце искусств собралось порядочно, но ни одного лица знакомого, да и откуда им быть? И все же я чувствовал себя среди единоверцев на этой литургии поэзии. Вешалки не полагалось, я держал свою папаху в руках, а бурку сбросил на стул.

Сперва на эстраду вышел поэт Иван Рукавишников, со своей знаменитой, известной по карикатурам, длинной бородой, и объявил программу. Затем появился и сам Андрей Белый. В пифийском трепетанье метался он порывисто по эстраде, как вспугнутая летним днем ночная бабочка в лесу, выкликая строфы поэмы. Что читал он тогда? «Христос воскрес»? «Первое свидание»? Я не помню. Сухие, редкие, всклокоченные волосы нимбом взлетали вокруг его лобастого черепа. Белые глаза его метали молнии. Вид у поэта был профетически безумный.

Я внимал восторженно и благоговейно. Я видел поэта в первый раз, и он мне нравился. На портрете Бакста3, который я помнил, он выглядел совсем по-иному: длинный сюртук, бутоньерка, несколько накрахмаленный вид «приват-доцента». Сейчас он выглядел более «стихийно» и значительно. Я был благодарно взволнован, хлопал неистово и готов был целовать воскрылия его одежды. Я испытывал чувство благодарности к поэту и за то еще, что он остался с нами, не эмигрировал, а ведь он был куда более космополитом и западником, чем, скажем, Бунин или Шмелев.

***

Прошло двенадцать лет, и судьба на этот раз свела нас ближе. Николай Васильевич Ильин, главный художник ГИХЛа, предложил мне проиллюстрировать роман Андрея Белого «Маски». Я прочитал рукопись, стал работать над эскизами и, когда их скопилось достаточно, пригласил автора взглянуть на них. Белый приехал.

Читая позднее его переписку с Блоком, изданную Литературным музеем, я понял, что Борис Николаевич Бугаев, подобно гофмановскому студенту Ансельму из «Золотого горшка», жил всегда в мире фантасмагорий и тайн. Мир этот был полон ужасов, опасностей, враждебных козней, «змеиности, тайно скользящей»: «Когда я один, кто-то, тихо подкравшись, подсматривает в еле видную скважину двери сереющим мертвым лицом».

Он и ко мне в комнату входил с настороженным, недоверчивым видом, с готовностью ко всяким «западням». Приехал он с Плющихи на Новокузнецкую — не ближний конец! Стояли сильные морозы. С детской беспомощностью он освобождался от теплых вещей и шарфов, которыми был обмотан. Тревога и смятение читались на его выразительном лице.

Но у меня был приготовлен «ордер на доверие». Я достал с полки номер «Весов» за 1909 год, где были напечатаны мои юношеские рисунки, рядом с главой из «Серебряного голубя», который тогда в этом журнале печатался4. Значит, мы уже были когда-то соседями, я печатался в «Весах», я был «свой».

Я развернул перед ним эскизы к «Маскам». Он рассматривал их внимательно, с большим любопытством.
— Скажите что-нибудь, Борис Николаевич.
— Нет, нет, я не хочу давить на вашу волю, в своем творчестве вы полный хозяин!
Но я видел по его лицу, что некоторые эскизы ему нравятся, другие — озадачивают.
— Борис Николаевич, вы ведь представляете себе облики героев романа? — Конечно, совершенно точно, от цвета волос до тембра голоса! — Тогда попробуйте нарисовать их для меня, у меня будет гарантия, что я не вступлю в противоречие с авторским замыслом.

Он согласился, и мы условились, что я зайду за его рисунками через несколько дней к нему на Плющиху. Он собрался уходить и стал заматываться в свои шарфы. Вязаные варежки были у него пришиты на резинках к рукавам, как это делают заботливые мамаши малым детям. Одевшись, он приготовил монетку для трамвая, чтобы не искать ее по карманам в вагонной тесноте, зажал в ладони, натянул варежку на кулак. Несколько раз проверил, все ли на месте, не упущено ли что, не забыто ли? Жизнь чертовски сложна, столько вещей надо предусмотреть!

Через некоторое время я пошел на Плющиху. Андрей Белый жил в ту пору в полуподвальном этаже, по тогдашним масштабам — даже и не очень тесно и не очень темно, но на беду за углом дома была молочная, где в иные дни «выдавали» творог — продукт по тем временам дефицитный. Очередь за творогом двигалась вплотную мимо окон рабочей комнаты Белого, закрывала свет — в комнате становилось темно. Белый бежал к окну и кричал в форточку истерически: «Здесь живет писатель! Не мешайте ему работать!» Толпа шарахалась в сторону, и ноги, двигавшиеся мимо окон, исчезали. Но проходило немного времени, и мучения поэта начинались снова: опять вереница ног двигается у самых окон и опять в комнате наступает затмение.
— Я живу под хвостом! —; восклицал Белый патетически, придавая этим словам какое-то апокалипсическое значение.

Он приготовил для меня рисунки действующих лиц на клочках бумаги и стал их показывать с некоторой неловкостью, с какой дилетант демонстрирует свои работы перед профессионалом. Рисунки были детски неумелые, в таком же роде рисунки Белого воспроизведены в томе переписки с Блоком, но они мне очень пригодились. Белый обладал даром схватывать характерное, и некоторые его портретные формулировки я перенес в свои иллюстрации почти целиком. Вообще он любил рисовать и показал мне еще целую пачку акварелей. Это были пейзажи Теберды, в которых он пытался запечатлеть хаотическое нагромождение теснящихся друг за другом горных цепей в их разноцветном звучании — вершины, освещенные солнцем, и синие тени ущелий5.

Я продолжал работать над иллюстрациями, и мои визиты на Плющиху продолжались. Я не очень люблю показывать свои работы авторам в незавершенном виде, но на этот раз автор был так благожелателен, так деликатен, так тонок и осторожен в репликах, что ему можно было без опаски показать даже самые торопливые черновые эскизы. Он был всегда порывист, тревожен, исполнен скрытых молний. Он много и плодотворно в ту пору работал и был полон творческих планов: романы, автобиографический цикл, книга о Гоголе. Я всегда заставал его за ворохом рукописей. Его влияние на советскую литературу первых послеоктябрьских лет и сейчас неоспоримо, тогда оно ощущалось еще больше.

Однажды на пути к нему я купил в газетном киоске номер какого-то немецкого журнала, где были опубликованы снимки штейнеровского «Иоаннова Здания» в Дорнахе и группы строителей — поклонников и поклонниц Штейнера. Белый сам когда-то принимал участие в строительстве «Иоаннова Здания» и уехал из Швейцарии на родину в разгар постройки, во время первой мировой войны. Борис Николаевич при виде снимков разволновался страшно. Особенно когда в группе «строителей» он разглядел Асю Тургеневу, свою первую жену, которая осталась в Дорнахе «у ног Учителя». Он рассматривал снимки с восклицаниями и комментариями, угадывая в группах своих знакомых. Вообще-то он избегал разговоров о Штейнере и своем дорнахском периоде, хотя портрет «Учителя» висел у него над письменным столом.

Я как-то зашел к нему по делу с рисунками. Мы сидели и разговаривали, но, услышав звонок и чей-то голос в передней, он вдруг всполошился, вскочил и сказал: «Нам придется продолжить наш разговор на улице». Мы ушли и устроились на лавочке бульвара. Он мне тут же объяснил, что сбежал из дому потому, что «дал обещание» ни с кем из прежних своих знакомых антропософов не встречаться, а сейчас к его жене пришел кто-то из них, и он, чтобы избежать встречи, — ушел от греха подальше. Все это в волнении, с восклицаниями, с непрестанными затяжками «Беломором». Курил он запойно, беспрестанно, зажигая одну папиросу от другой. Однажды в присутствии писателя и переводчика Н. он восклицал, бегая по комнате: «Мы должны посещать друзей, облачившись в белые одежды! Душу свою, осиянную светом радости, должны мы нести в дар своему собеседнику! Мы не должны тащить с собой весь душевный мусор! А от наших встреч не остается ничего, кроме груды окурков!» Он указал на пепельницу; зрелище было внушительное! И Белый и Н. курили взапуски, и пепельница была наполнена через край. А когда Н. ушел, хозяин сказал: «Добрый и милый человек, старый друг, но заходит всякий раз в конце дня после суеты редакций и скуки заседаний. Сидит, молчит и курит, нагоняя тоску!»

Александр Мелентьевич Кожебаткин, издатель «Альционы», узнав как-то при встрече, что я направляюсь к А. Белому, выразил желание посетить его, «возобновить старое знакомство». По-видимому, у Кожебаткина были основания искать посредничества третьего лица, потому что Борис Николаевич, открывая нам дверь, сделал большие глаза. Разговора не получилось, хотя они и были по-старому на ты. Александр Мелентьевич, человек тонкий, почувствовал холодок в воздухе, но не подал вида: рассказал забавный анекдот и откланялся. Оказалось, что причиной холодного приема были какие-то старые счеты между издательствами «Мусагетом» и «Альционой»: «Мусагет» прогорает, а Кожебаткин разъезжает по Москве на дутых шинах, в цилиндре и с орхидеей в петлице!» «Сущее дите! — сказал Кожебаткин с досадой, узнав о претензиях к нему Андрея Белого. — Что он понимает в издательских делах?»

Весною, когда Белый поехал на курорт, доктора категорически запретили ему курить. Вернувшись, он пытался выполнять это предписание, но часто его нарушал, особенно когда волновался. А причин для волнения было на этот раз особенно много. Только что вышел новый том его воспоминаний с предисловием обидным и оскорбительным для автора книги6. В предисловии этом русский символизм и вся деятельность А. Белого определялись как «задворки культуры». Статья была помещена в книге без ведома А. Белого и явилась для него полной неожиданностью. Кажется, это был первый случай принудительного вселения в книгу к живому автору неприятного сожителя «по ордеру».

А. Белый, Маски, 1932 год, обложка
А. Белый, Маски, 1932 год, обложка
рисунки Н. В. Кузьмин

автограф А. Белый, Маски, 1932 год
автограф А. Белый, Маски, 1932 год

Между тем, когда иллюстрации к «Маскам» были закончены, Н. В. Ильину пришла мысль воспроизвести в книге еще и портрет автора, и не фотографию, а рисунок. Я сделал с Андрея Белого несколько набросков пером. В них было кое-что схвачено: его лобастый череп, белые глаза... Некоторые из них нравились и Белому, и жене его — Клавдии Николаевне, снисходительным, может быть, из деликатности. Сам же я остался недоволен своими портретными набросками и не захотел давать их для воспроизведения. Кстати вспомнить: портрет Л. Бакста, воспроизведенный в «Золотом Руне», и портрет Н. Вышеславцева Белому совсем не нравились. В книге был напечатан портрет работы В. Милашевского, на мой взгляд — очень выразительный и схожий.

Н. В. Кузьмин
«Давно и недавно»
Советский художник, Москва, 1982 год

Впервые воспоминания о А. Белом напечатаны в журнале «Звезда» № 5, 1972 год под названием «Иллюстрируя Андрея Белого».

1   речь идет о статье Белого «Венок или венец», Аполлон, № 11, 1910 год, написанной как отклик на статью В. Брюсова «О речи рабской в защиту поэзии», Аполлон, № 9, 1910 год
2   в сборнике «Пепел» стихотворение озаглавлено «Друзьям»
3   имеется в виду рисунок Л. Бакста, датированный 1906 годом
4   роман был написан в течение 1909 года и печатался по мере готовности глав в журнале «Весы», №№ 3, 4, 6, 7, 10, 11, 12
5   рисунки Белого воспроизведены в книге Проблемы творчества и там же помещена статья Н. А. Кайдаловой «Рисунки Андрея Белого»
6   речь идет о предисловии Л. Каменева к первому изданию книги «Начало века», Москва–Ленинград, ГИХЛ, 1933 год

 


назадътитулъдалѣе